Деннис Маккарти
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
Глава 1
«Представь, что ты превратился в монстра»
«Нарисуй себя, как если бы ты превратилась в монстра», говорю я семилетней девочке, неподвижно сидящей напротив меня. Это наша первая совместная сессия, поэтому мы оба чувствуем себя немного неловко. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, не веря моей просьбе. Скорее всего ее родители сказали ей, что она придет ко мне, чтобы поговорить со мной о своих проблемах. Я пробую еще раз. «Представь, что ты выпила волшебное зелье и твое тело превратилось в тело чудовища. Представь, что это происходит с тобой на самом деле. И нарисуй то, как бы ты выглядела». Маленькая девочка понимает, что я говорю вполне серьезно, после чего улыбается и начинает рисовать невероятное чудище с выпученными глазами, громадным ртом и двумя огромными клыками, с которых стекает кровь. Закончив, она, очевидно, остается крайне довольна результатом. «У него есть имя?» – интересуюсь я. «Рот» – без колебаний ответила она. «И что этот твой монстр такое вытворяет, что делает его ужасным?» – спрашиваю я. И снова ни секунды не сомневаясь и даже с долей уверенности она восклицает: «Он всех пожирает».
Когда я в первый раз встречаюсь с ребенком, с которым собираюсь проводить терапевтическую работу, я обычно прошу его или ее нарисовать себя в виде монстра. Я делаю это по разным причинам. В конце концов, монстры – это первые плоды творчества нас как людей. С ранних лет мы думаем о них, рисуем их в нашем воображении. Они обитают под нашими кроватями, живут за дверями наших спален. Они заглядывают в наши окна. Часто они оказываются на самом краю нашего развивающегося сознания, отчасти возникая на инстинктивном уровне, отчасти принимая характер божеств. Из-за них мы поднимаем своих родителей посреди ночи, и наши мамы и папы безуспешно пытаются развеять эти образы говоря что-то вроде: «Монстров не существует!» или «Это был всего лишь сон». Но все их попытки нас переубедить оказываются безуспешными, ведь как дети, мы знаем, что эти наши первые акты творчества, нравятся они нам или нет, реально существуют и они «наши». Они принадлежат нам и в какой-то мере являются нами. Ах, если бы наши родители проявили столько же интереса к ним, сколько усилий они прилагают чтобы нас успокоить! Если бы они спросили: «Как это чудовище выглядело на этот раз?», то их дети не чувствовали бы себя столь одинокими перед той силой, которую олицетворяют эти монстры. Но становясь родителями мы теряем непосредственный доступ к нашим собственным монстрам. Мы очень их боимся. Мы отрицаем правду своих снов.
Эти первые акты творчества представляют собой смесь инстинктов, эмоций, а также ранних переживаний божественного. Это попытки ребенка справиться с необъятностью жизни как внутри себя, так и вокруг, во всех ее проявлениях. Дети практически всегда реагируют на мою просьбу сначала с недоверием, а затем с облегчением. Даже самые робкие из них, как тот ребенок, о котором я писал выше, стремятся к общению через такие образы чудовищ.
Дети приходят на психотерапию с ужасными чувствами. Чудовищная печаль, чудовищная ярость, чудовищная тоска – лишь некоторые из них. Эти чувства неприемлемы, непреодолимы и неуправляемы как для них самих, так и для мира вокруг них. Предложение нарисовать себя в виде монстра – это незамедлительное признание этих чувств как факта, признание того, что они существуют и что они законны. Дети воспринимают это общение на интуитивном уровне – первичном уровне, на котором с ними выстраивается глубокая коммуникация. В некотором смысле у меня так же формируется определенная связь с этим монстром – символом, олицетворяющим столь многое. Позволяя ему стать частью наших отношений, я немедленно рассеиваю часть негативной энергии, которой он обладает.
В результате этой связи возникает много вещей. Сам рисунок, то, что он выражает и, что важнее – то, как ребенок его переживает, может указать на путь к исцелению. Описанный выше монстр с пастью невероятных размеров может олицетворять собой желание и потребность впиться в жизнь зубами. Это может говорить о том, что на пути будет высвобождено огромное количество гнева. Легкость, с которой моя пациентка нарисовала этого монстра, говорит о том, что несмотря на ее застенчивый вид, внутри она настоящая динамо-машина. Возможно, именно этот подавленный потенциал и стал причиной тех симптомов, с которыми она пришла на терапию. Выражение энергии с помощью рисунка является значимым шагом в процессе ее перенаправления. Часть личности ребенка, которая была подавлена или же не получила развитие, может начать проявлять себя и расти, просто заявляя о себе через рисунок, словно говоря нам: «Это я!» или «Вот то, что я переживаю!»
Разнообразие представленных мне рисунков чудовищ просто поражает – от нелепых до величественных, но почти всегда с некоторой долей юмора. Даже самые жестокие автопортреты в образе монстра не лишены некоторых забавных черт. Мне кажется, что это многое говорит о нашем человеческом потенциале. А именно о том, что эта парадоксальная способность охватывать все аспекты в одной форме еще присутствует в маленьких детях. Когда же мы ее теряем?
Один из первых детей, с которыми я когда-либо работал более 30 лет назад принес мне в подарок книгу – сборник эскимосских сказок. Первая сказка в этой книге называлась «Гигантский медведь». Эта книга давно пропала из моей коллекции, и я так и не смог найти эту историю где-либо еще, но она хорошо мне запомнилась.
Однажды гигантский медведь разорял село, поедая каждого, кто попадался ему на пути. Жители этого села разбегались в ужасе, но один мальчик отправился на его поиски. И куда бы он ни приходил в поисках зверя, везде ему говорили: «Ты сошел с ума? Спасайся скорее!» Но он продолжал искать и в конце концов наткнулся на медведя. Он бросился к нему и позволил ему съесть себя. Монстр в один присест сожрал свою жертву. Оказавшись в брюхе медведя, мальчик достал свой нож, вспорол ему живот и выпрыгнул наружу, конечно же, убив чудовище. Потом он освободил всех, кого медведь съел до этого и позвал всех, чтобы ему помогли разделать тушу. Мяса медведя хватило на много месяцев. Вот так все и происходит: сегодня – чудовище, завтра – еда.
Наша основная реакция на подобные истории возникает на интуитивном уровне. Мы словно чувствуем, о чем она. И как раз на этом, интуитивном уровне происходит психотерапия с детьми. Именно на этом уровне ребенок общается с нами, и на этом же уровне мы должны его слушать. Нам практически нет необходимости что-либо анализировать или интерпретировать. Потому что на самом деле зачастую это мешает процессу.
Именно использование метафор и аллегорий наделяет такие истории глубоким смыслом, и на этом же языке говорят дети в своем творчестве, будь то рисунки, фигурки из глины, игры с песком или рассказы. Наша задача не переводить его, а принять таким, какой он есть. Его богатство заключается в аллюзиях, в иносказательности.
Семилетняя девочка, нарисовавшая монстра с огромной пастью, переживала его так, словно она сама была им. Следовательно, регенерирующая сила, которой обладал этот монстр, также переживалась как принадлежащая ей.
Литература изобилует примерами процесса трансформации с участием монстров. В книге Мориса Сендака «Там, где живут чудовища» мальчик по имени Макс, наказанный своей мамой за то, что был слишком буйным, в своем воображении путешествовал в земли чудищ, где он был их королем. Он ревет и скрежещет зубами до тех пор, пока не выплеснет свое отчаяние. После этого он возвращается домой, сохранив нетронутой свою целостность (Сендак, 1963).
В романе К. С. Льюиса «Покоритель зари» эгоистичный, не любимый никем и никого не любящий ребенок Юстас в какой-то момент надевает магический браслет и превращается в дракона. В этом чудовищном состоянии он осознает, насколько сильно он похож на монстра. В конце концов он исцеляется. Слой за слоем с него сползает драконья шкура и защитная броня. В итоге он появляется в своем истинном облике, уязвимом, но все же человеческом (Льюис, 1988). В классической французской сказке «Красавица и чудовище» принца заколдовали, превратив его в отвратительного монстра. В конце сказки Красавице, несмотря на звериный облик принца, удается разглядеть в глубине его души красоту и полюбить его, тем самым разрушив чары. Чудовище превращается обратно в человека только после полного его принятия героиней рассказа (Перро, 1961). Главные герои этих историй преобразуются в результате встречи с чудовищами. Они становятся более зрелыми и более человечными. Эти и подобные им истории волнуют нас по той причине, что они описывают трансформацию, при которой утверждаются, освобождаются или заново рождаются жизненно важные аспекты человеческой сущности. Мы также ощущаем свою связь с ними (в особенности это касается детей или ребенка в каждом из нас), потому что мы знаем: трансформация возможна только через принятие монстра.
Работая с детьми, мы должны помочь спровоцировать этот тип трансформации так называемым парадоксальным образом. Терапевт выдает магический браслет, а затем помогает избавиться от шкуры. Он показывает ребенку, где находится Гигантский Медведь, а потом помогает разделать его тушу. Он сопровождает монстров, танцующих в земле диких существ, после чего толкает лодку ребенка в сторону дома. Он делает, так что царство Зверя становится не столь пугающим, чтобы ребенок мог примириться с обитающей в этом царстве частью себя. Сочетая юмор и серьезность, он играет роль наставника и помощника, но при этом быстро уходит с дороги чтобы не мешать силам игры.
В большинстве случаев монстры, которых рисуют дети во время терапии, не имеют ничего общего с монстрами, которыми нас пичкают телевидение и кино. Этих чудовищ создают взрослые, которые хотят не только заработать денег, но и напугать нас. То, что эти монстры столь привлекательны для детей, объясняется чувством ужаса, которое они вызывают. В лекции Александра Лоуэна под названием «Ужас: лицо ирреальности» автор утверждает:
Я частенько задумывался, почему детей так захватывают фильмы ужасов… Я полагал, что это выражение их потребности в преодолении чувства страха, чтобы приспособиться к жизни в мире, полном чудовищных вещей. Но внедрение ужаса через фильмы не помогает нам справиться с ним. Оно ослепляет нас, заставляя нас думать, что ужас – естественная часть нашей жизни. Мы учимся принимать ужас, а не отвергать его, и в итоге мы становимся его жертвами. (Лоуэн, 1972, ч. 1)
Медиа использует чудовищные образы чтобы вызвать в нас чувство оцепенения и диссоциации. Они цепляют нас своими ужасными картинками, которые не имеют абсолютно никакого терапевтического эффекта, скорее даже наоборот. Этот аспект, как правило, отсутствует в рисунках, которые мне рисуют дети. Медиа, вываливая на детей страшные образы, созданные для взрослых, по-настоящему причиняют вред развивающейся детской психике. Я обнаружил, что сегодня мне приходится помогать детям проникать внутрь самих себя, продираясь сквозь толстый слой механизированного и навеянного ужасом оцепенения. Но в большинстве случаев довольно быстро появляются истинные чудовища, древние, как само мироздание. Эти существа восстают из глубин, они не отделяют нас от себя. Эти чудовища открывают врата на пути к обретению более глубокой связи. В большинстве случаев спонтанные монстры, созданные буквально из собственной личности, оказывались жизнеутверждающими. Гротеск этих существ и любая их склонность к насилию, описываемая детьми, имели исцеляющий потенциал. Задача заключается в том, чтобы не усугублять, а исправлять негативно заряженную ситуацию, угрожающую детской целостности. Мы можем понять этот трансформирующий процесс лучше, рассмотрев, в частности, одного из таких детских монстров.
Ключ к сердцу
На момент прихода в терапию Илай был шестилетним ребенком с длинным списком симптомов. Эти симптомы включали в себя сосание пальца, недержание мочи и кала, самостимуляцию и социальную изоляцию. Из-за последней у Илая не было друзей. Он хорошо ладил со взрослыми и его словарный запас соответствовал скорее их возрасту, несмотря на его инфантильную симптоматику. Такой диссонанс между его поведением, свойственным скорее взрослым и совершенно младенческими симптомами была разителен.
Некоторые из этих симптомов исчезли, благодаря чему его поведение частично нормализовалось. В то время как другие стали частью общей регрессии, вызванной госпитализацией отца Илая в связи с тяжелой формой алкоголизма. Его отец в течение многих лет безуспешно боролся с зависимостью и периодически проходил программы реабилитации, но каждый раз терпел неудачу. Он сам был как ребенок, чем, возможно, объясняется потребность Илая вести себя как взрослый.
Мать Илая, хотя и была более стабильной и зрелой, страдала от чрезмерной нагрузки из-за необходимости быть единственным кормильцем и родителем в семье. К тому же вместо гнева, который был бы более уместен в ее случае и придавал бы ей больше сил (хоть это и было бы «нехорошо»), она испытывала чувство вины и безысходности по отношению к своему слабохарактерному мужу. Ради обоих родителей и в качестве примера для подражания Илай стал чрезмерно послушным и услужливым. Но тело мальчика выражало его глубинные переживания и его уровень функциональности стремительно ухудшался.
На нашей первой встрече Илай, желая угодить мне, вошел в игровое пространство, при этом он действительно проявлял желание играть. Для его возраста его тело было чересчур маленьким, а его голова была непропорционально большой. Он выглядел очень грустным и обеспокоенным, словно на его крошечных плечах лежала тяжесть всего мира. По моей просьбе Илай сел и нарисовал монстра. Его монстр был, по сути, большим ключом с человеческими чертами. У него не было ни имени, ни каких-либо особенных свойств. После того, как он с удовольствием изучил другие возможности игровой обстановки, Илай вернулся к рисунку и добавил маленькое сердце рядом с ключом. «Это ключ к сердцу» – сказал он. «Берегите его!» (Рисунок 1.1)
Рисунок 1.1. Монстр «Ключ к сердцу»
Вручив мне свой рисунок монстра-ключа-к-сердцу, Илай воспользовался туалетом в моем кабинете. Это был первый случай за много недель, когда он сходил в туалет, а не в штаны. Как это часто бывает, между его телом и игрой воображения существовала прямая связь. Илай говорил мне что-то очень важное, вручая мне этого монстра. Однако никому из нас не нужно было знать в точности, что именно было сказано. Важным было лишь то, что это случилось. Последующие сессии Илай начинал с рисунка монстра. Иногда он внезапно вскакивал посреди игры и бежал его рисовать. Его монстры выглядели весьма живыми. Огромные, извивающиеся как змеи, закручивающиеся в кольца создания, они покрывали бумагу и в конце концов стены моего кабинета. У некоторых из них было несколько голов, и все они взрывались энергией. У всех были замысловатые имена. Многие из этих чудищ претерпевали метаморфозы, они менялись, пока Илай их рисовал, а лучшим названием этой серии рисунков было бы «трансформирующаяся материя». Эта нестабильная, изменчивая энергия ощущалась в комнате, пока Илай работал над своими произведениями (Рисунок 1.2).
Рисунок 1.2. Рисунки Илая: Трансформирующаяся материя
Оставшееся время каждой сессии он посвящал тому, что воплощал эту новую сформированную энергию и разными способами пускал ее в ход. Драка со мной с помощью поролоновых бит была для него возможностью пережить нарастающую агрессию и направить ее на того, кто способен ее принять и одновременно ограничить. Строительство огромных башен из блоков с последующим разрушением давало выход творческим и деструктивным аспектам его агрессии. Как это часто бывает с детьми, подобными Илаю, с самого начала ему было важно строить такие башни правильно. Затем он разрушал их, а потом снова строил, уже не задумываясь, правильно он это делает или нет. Эти более поздние конструкции были гораздо более интересными и динамичными.
Большая часть симптомов Илая исчезала довольно быстро по мере того, как дикая энергия, выраженная его монстрами, воплощаясь в разных формах, находила свой выход. Сдавленная, направленная внутрь агрессия, проявляющаяся в регрессивной симптоматике, стала направленной вовне. По мере того, как менялись его монстры, менялся и он сам. И наоборот.
Илай начал делать первые попытки социального самоутверждеия, хотя поначалу они выглядели весьма неуклюже. Первые попытки социализации часто заканчивались потасовкой, но его мама и учитель, с пониманием приняли его новое поведение, видя в нем первые шаги навстречу выздоровлению. Воплощая энергию и силу, о которых рассказывали его монстры, Илай стал лучше выражать свои чувства, особенно те, которые касались болезни его отца. И хотя отец Илая не изменился, изменился сам мальчик, что стало вдохновением для его матери. Приняв потребность сына в самовыражении и самутверждении, она пришла к тому, чтобы принять эту потребность и в себе.
Становясь все больше похожим на обычного ребенка, Илай избавлялся от инфантильных симптомов и все меньше походил на маленького взрослого. В школе улучшилось не только его общение со сверстниками, но и успеваемость. Раньше Илай был неспособен проявлять свою исключительную сообразительность в учебе. Он был слишком замкнутым и тревожным. Ситуация стала меняться по мере того, как высвобождалась его агрессия во время игровых сессий. Здесь ключевую роль играет связь межу выражением «негатива» и знанием. Эту связь хорошо объясняет Александр Лоуэн в своей книге «Удовольствие»:
В какой степени негатив является неотъемлемой составляющей знания? Знание – это функция дискриминации. Чтобы узнать, что есть А, ее нужно отделить от всего, что не ею е является. Знание возникает из признания различий. Первое различие, которое организм может распознать, заключается в разнице между тем, что приятно телу, либо доставляет удовольствие, и тем, что вызывает боль.
(Lowen, 1970, стр. 155)
Вручив мне «ключ к сердцу» во время нашего первого знакомства, Илай потребовал от меня такого уровня ответственности, зрелости и заботы, с которым не мог справиться его собственный отец. Илай никогда ничего от него не требовал, впрочем, от матери тоже. Его отец был слишком больным, слишком слабым и чрезвычайно беспомощным. Получив возможность предъявлять потребовать что-либо от взрослого мужчины, Илай тут же сделал гигантский шаг вперед. Я полагаю, что его незамедлительное посещение туалета стало результатом его способности предъявить требование. В книге Эрика Эриксона «Игрушки и мотивации» автор описал три типа игры, которые дети используют во время психотерапии:
Если мы признаем, что в определенных игровых конфигурациях происходит проработка какого-либо травмирующего опыта, мы также заметим, что сам фактор игры превращает их в акт обновления. Если нам кажется, что некоторые из этих событий управляются потребностью в коммуникации или даже в признании в чем-то, элемент игривости добавляет удовольствие от самовыражения. И если игра столь очевидным образом помогает тренировать развивающиеся способности, она делает это изобретательно и непринужденно.
(Erikson, 1977, стр. 42)
К тем трем видам игры: травматическому, катарсическому и интегративному, которые описывает Эриксон, я бы добавил четвертый – исследовательский. Акт исследования возможностей самовыражения, высвобождения и интеграции сам по себе может чрезвычайно способствовать трансформации. Многие дети проводят большую часть терапии в этой исследовательской стадии.
Илай, как и большинство других детей, использовал все три типа игры. Воплощая силу и жизненную энергию, которую представляли его монстры, он становился все сильнее и обретал мужество идти по жизни вперед.
Тень
Монструозные образы, о которых мы говорили ранее, напоминают концепцию тени Карла Густава Юнга. Этот термин имеет несколько значений. С одной стороны, ее можно воспринимать как набор тех качеств или характеристик, которые с точки зрения развития цивилизации должны быть нами отвергнуты. Но вместо того, чтобы исчезнуть, они продолжают жить в нашем бессознательном. Помимо требований общества, семьи также ждут от своих детей, что те откажутся от этих аспектов своих личностей, дабы соответствовать семейным традициям. В одном случае это могут быть агрессия или самоутверждение, а в другом – нежность или ранимость. Многие взрослые нетерпимы к тому, что является естественным для ребенка. Но отвергнутые и непринятые черты не исчезают. Они лишь скапливаются в темных уголках нашей личности. И когда они прячутся слишком долго, они начинают жить своей жизнью – жизнью тени. Тень – это то, что не было адекватно вписано в наше сознание. Это презираемая часть нашего существа. Тень, получившая автономное существование, становится монстром в доме нашей психики (Johnson, 1991).
Если мы посмотрим на упомянутых выше детей, то сможем увидеть аспекты их растущей тени в тех монстрах, которых они создавали. Негативные переживания детей, такие понятные и в то же время такие невыносимые для них без сторонней поддержки и принятия, продолжают жить в них и стремительно укреплять свои позиции.
Маленькая девочка из первой части пришла к воплощению той кусающей силы, которую выражал ее монстр. Если бы она этого не сделала, если бы эта сила осталась в бессознательном, окровавленные клыки монстра с большой вероятностью вонзились бы в ее собственную психику и в психику ее близких.
Пассивный вид Илая скрывал за собой чудовищную агрессию, бурлящую в глубине его психики. Его «монстр-ключ» с сопровождающим его сердцем позволил предположить, что сердце мальчика уже было наглухо закрыто. Если бы все осталось как есть, Илай вырос бы замкнутым и, вероятно, как и его отец, страдал бы алкоголизмом. Его тень, вмещающая в себя столько агрессии, могла бы взять полный контроль над ним и над любым человеком, с которым он попытался бы сблизиться. Способность любить и способность проявлять агрессию тесно связаны друг с другом. Проявлять агрессию, в конце концов, означает «приближаться».
У каждого из нас есть теневая сторона. Насколько хорошо мы с ней знакомы, сколько энергии мы из нее извлекли, зависит от того, сколько работы мы проделали над самими собой, сколько усилий приложили, чтобы стать сознательными. Этот аспект, такой неоднозначный и труднодостижимый, все же необходим для обретения целостности: «Тень – это тесный проход, узкая дверь, болезненного сужения которой не избежать никому, кто спускается в глубокий колодец» (Юнг, 1959, стр. 21).
Дети уникальны в своей способности сталкиваться со своими монстрами и их растущей тенью в духе игривости и даже с большой долей юмора. Эта способность отчасти объясняется символической природой их игр.
Благодарность
Часть этой главы была ранее опубликована в статье Денниса Маккарти (1977) If You Turned into a Monster,” Bioenergetic Analysis 8, 1, стр.99–105.