Вальтер Отто
Карл Кареньи
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
В данном издании представлены труды Вальтера Ф. Отто и Карла Кереньи, близких друзей и единомышленников.
Книга Вальтера Ф. Отто «Эпикур» — это не академическая монография и не исчерпывающее исследование философии Эпикура. Скорее это вдохновенное эссе, своего рода философское завещание, адресованное широкой публике. Здесь Отто соединяет два, казалось бы, несовместимых понятия: чистейший вид материализма и абсолютную веру в существование богов — и показывает Эпикура не как атеиста или гедониста, а как мыслителя, предложившего уникальный, даже аскетический путь к свободе через уподобление божественному.
В книге «Богочеловек-целитель» Карл Кереньи исследует архетипическое значение образа Асклепия. Для античных медиков Асклепий был не просто божественным покровителем. Он был идеалом, прототипом их собственного существования — существования целителя. Кереньи детально разбирает истоки культа и показывает, что архетип «божественного врача» жив не только в истории. Он находит его отражение в современной психологии (имеется в виду юнгианская аналитическая психология), где образ целителя играет важнейшую роль в процессе индивидуации.
Эпикур
Вальтер Отто
В ЧЕМ ЖЕ ВОЛЯ ЭТОГО ДУХА?
Это свобода, приближающая человека к божественному. Не свобода действия, но и не свобода отвергать что-либо из верности догме. Это свобода быть сознательно открытым изобилию жизни, чтобы не относиться с подозрением к её дарам и счастью и не преуменьшать то, что угрожает нашему существованию. Если тело и чувства из-за противоборства с душой становятся угрозой для духовной свободы, тогда страх, рождённый этой угрозой, налагает иную форму рабства, порождённого расколом между материей и душой. Раскол, который по иронии ищёт освобождения в разделении изначального единства.
За сто лет до Эпикура Сократ, подобно пифагорейцам, провозгласил разрыв изначального единства духа и материи. Это решительно предопределило путь западной мысли. К счастью, никогда не умолкали голоса оппонентов, исходящие от открытых, подлинно свободных, не скованных философскими или религиозными догмами умов. Не случайно Гёте называл материю и дух, тело и душу, мысль и протяжённость «двойственной составляющей» бытия. Оба начала в равной мере указывают на Бога и заключают Его в себе.
Эпикур мыслил сходно: прислушиваться к благозвучному голосу природы, учиться слышать, чего она требует и ожидает от материи и духа. Этот естественный голос обнажает скрытую за амбициями, материальными благами и властью пустоту и мудро направляет нас к жизни в самодостаточности. В этом для него и заключалась подлинная свобода, открывающая мудрецу истинный источник благоденствия и дарующая человеку ощущение величия.
Это та самая свобода, которую Эпикур восхваляет как высшее благо и в которой мудрец может вкушать счастье и блаженство (εύδαιμονία), дающие наслаждение (ήδονή).
Прислушаемся к Лукрецию, который в предисловии ко второй книге поэмы «О природе вещей» провозглашает счастливую участь мудреца, с высоты своего уединения взирающего на безумные и жалкие метания людей:
Жалкие души людские! Сердца ослепленные смертных!
В скольких опасностях жизни, в каких непроглядных потемках
Тянется краткий ваш век! Неужели для вас непонятно,
Что ничего для природы не нужно иного, как только
Сладостным чувством души наслаждаться спокойно, из тела
Всякую боль устранив и откинув весь страх и заботы
Мы наблюдаем, что нашему телу по самой природе
Нужно немногое, чтоб из него удалить все страданья
И вместе о тем ему много доставить таких наслаждений,
Слаще которых не требует даже оно от природы.
Если в дворце твоим нет золотых изваяний, что в виде
Отроков юных лучистые факелы держат в десницах,
Пусть освещаются пиршества ночью светилами неба.
Если твой дом серебром не сверкает и златом не блещет,
В сводах его разукрашенных звуки кифары не льются,
Все же ты можешь, на мягкой зеленой мураве простершись,
На берегу ручейка, под ветвями тенистых деревьев
И без малейших хлопот усладительный отдых дать телу;
А особливо, когда улыбнется весна и цветами
Всюду она окропит изобильно зеленые травы.
Жар лихорадки спадет не скорей в твоем теле, когда ты
На разукрашенных тканях лежишь иль на пурпуре красном,
Чем когда должен покоиться ты на простом покрывале.
В силу того, так как прибыли нашему телу нималой
Не принесут ни богатство, ни слава, ни знатность рожденья,
То для души это лишнее также и вовсе без пользы.
Может быть, впрочем при виде твоих легионов на поле,
В пламенном рвеньи готовых сражения зрелище вызвать,
Или же флота, снующего по морю с жаждой сразиться,
Страх наводящие вероученья от этих предметов
Робко покинут твой дух, а боязнь перед смертью оставит
Сердце свободным в тебе и лишенным забот всевозможных?
Все эти вещи нам кажутся шуткой и детской забавой.
Вправду, боязнь человека и многие всюду заботы
Не устрашаются звуком оружья и стрел не боятся.
Между царями они и владыками мощными мира
Смело вращаются и не питают почтенья ни к блеску
Золота, ни к красоте ослепительной пурпурных тканей.
Можешь ли ты сомневаться, что только по бедности мысли.
Большею частью во тьме совершается жизнь человека?
Так как, подобно детям, что дрожат и вещей всех боятся
В мраке ночном, и мы также страшимся иного при свете.
А между тем ничего нет, чего нужно больше бояться,
Нежели вымыслов, ночью детей напугать лишь способных.
Перевод с латинского И.Рачинского
За мраком радикального эпикурейского материализма, уходящего корнями в учение Демокрита, кроется свобода. Наша современная оценка той физической картины мира — вещь второстепенная, ибо в мысли Эпикура неоспоримо проступает его скромность и непоколебимое влечение к свободе. Но что ещё важнее: не только тщетная алчность и печали отдаляют человеческий дух от его целостности и безмятежного покоя.
Сохраненная в страхе перед богами неопределенность колеблется в нас и тревожит: с одной стороны наше пренебрежение сакральным несёт с собой сводящую с ума мысль о возможности разгневать бога-благодетеля; с другой — традиционные формы почитания по-прежнему влекут за собой ужасающие и непрерывные случайности, ставящие под сомнение нашу прежнюю веру. Всё это встаёт на пути человека к покою духа и свободе.
Но когда не существует божественной силы, которая поддерживает человека, он сам призван занять трон свободы, чтобы собственным разумом распознать, что ему во благо, а что во вред. Человек, лишённый богов, знает, что нет ни мучительных стремлений, ни болезненных подавлений. Он может вкушать безмолвное счастье, скрытое в самодостаточности (αύτάρχεια).
В подобной радости, лишенной страданий, пребывают боги, какими их видел Гомер. Тех, кого нарекли «блаженными» (μάχαρες) не только за их творческую силу и могущество, но и за свободу от забот, тревог и усилий, умение наслаждаться полнотой бытия. Эпикур внемлет этой истине о богах и с невозмутимостью обращает к ней свой почтительный взор.
Боги живут вне мира, беспечные к собственной судьбе. Но они есть, и их бытие есть свобода, которая для человека представляет высшую ценность. Их царство — чистый свет, наиполнейший душевный покой и абсолютная безмятежность, что озаряют того, кто способен возвести к ним взор. Уподобиться богу невозможно. Хотя его тело подобно человеческому, оно соткано из столь тонких волокон, что не подвержено тлению. Но человек, жаждущий свободы, может быть принят богами в свой круг.
Так Эпикур подготовил Лукреция к свободе, и потому Лукреций чтит учителя, открывшего ему бесконечные дали, что воспеты в начале третьего гимна поэмы «О природе вещей»:
О, украшение Греции! Ты, что из мрака впервые
Светоч познанья извлек, объясняя нам радости жизни!
Вслед за тобой я иду и шаги свои сообразую
С теми следами, что раньше стопы твои напечатлели.
Не состязаться с тобой я хочу, но тебе с восхищеньем
Следовать только дерзаю. Возможно ли ласточке спорить
С лебедем? Можно ль дрожащему телом козлу состязаться
С силою той, что являет в ристалищах конь быстроногий?
Ты — наш отец, открывающий тайны вещей, ты — ученье
Преподаешь нам отечески. В славных твоих сочиненьях
Черпаем все мы, подобные пчелам, что лучшие соки
Пьют из цветов. Все мы жаждем твоих золотых изречений.
Да! золотых и достойных бессмертья всегда и вовеки.
Ибо, как только слова твои мудрые провозгласили,
Что создалася природа вещей не богов изволеньем,
Сразу исчезли все страхи души, грани мира распались,
И я узрел, как в пространстве пустом нарождаются вещи.
Мне вдруг открылось богов существо и их мирные домы,
Коих ни ветры не рушат, ни тучи обильно дождями
Не поливают, ни снег, леденеющий в сильном морозе,
Не засыпает, но кои всегда пребывают в покое
В вечно прозрачном, безоблачном и лучезарном эфире.
Всеми дарами природа богов наделила.
Ничто их Мира душевного ни на мгновенье коснуться не может,
И Ахерузии пропасть у них впереди не зияет.
Им не мешает к тому же земля разглядеть, что творится
Там, под ногами у нас, в глубине пустоты преисподней.
При обсужденьи вопросов таких меня трепет объемлет
Вместе с отрадным сознаньем, что ты обнаружил природу
Силой ума и что ныне она отовсюду раскрыта.
Перевод с латинского И.Рачинского
Могучий лук, что натянул дух Эллады (и от коего вплоть до наших дней черпает жизнь и силу Европа), простирается от эпохи героев, что породила гомеровскую поэзию, до эллинизма IV и III веков до н. э., когда римский народ выступил как его наследник.
Эллиптическая траектория духа Эллады была подобна пути солнца по небосводу: от восхода до заката все перемены света и игры красок были триумфом его сияния. А после сумерек — долгое угасание и ночь, эллинская ночь, полная звезд.
О этом сумраке и пойдёт наш рассказ, ибо смысл того, что приходит после заката, не важнее смысла ясного рассвета. Имеется в виду то же самое солнце. Понять это — значит не просто зафиксировать перемены в свете, где История тщится увидеть свой труд, а принять во внимание драгоценное остаточное сияние. Изо дня в день, час от часа море движется и окрашено по-разному. Но в своих глубинах оно хранит тот же ритм. Дуга греческого солнца смыкается там, где его начало и конец соприкасаются. Что было обещано утром, то свершается к ночи.
В IV веке до н. э. миф начал утрачивать свою изначальную живость, хотя ещё за два поколения до того Еврипид явил творческую силу своей поэзии. Побледнение мифа, без сомнения, означало, что боги более не являли себя в той непосредственной близости, что была прежде. Об этом кризисе в отношениях человека с богами, явленном во всех религиях, но глубже всего в эллинской, говорит нам Гёльдерлин, утверждая, что боги покинули нас, ибо образ жизни наш стал для них невыносим. Но после божественного сумрака, где им будут воздавать лишь дарами-символами, они возвратятся.
Ибо когда, по счислению людей в далекое время,
Прочь отлетели от нас все, кем возвышена жизнь,
И завесил Отец свой лик пред родом преступным.
И разумно скорбеть начал о том человек,
В час прощанья, когда просиял утешительному миру
Тихий Гений, конец дня возвещая собой, —
Дал нам залог божественный хор, на память, что был он
Некогда с нами и вновь в оное время придет:
В меру силы людской был дар, нам сродный, отмерен,
Ибо высших даров слишком трудны высота
Для человека досель, и нам непосильно величье
Праздника; но и в тишине благодаренье живет.
Хлеб есть плод земли, но проникнут радостью света,
И Громовержцем зачат дух благородный вина.
Так видел это Гёльдерлин. Но перед эллинами предстал иной свет. Подобное их мощной рефлексии, прояснявшей, пред чем другие народы впадали в сомнение и отчаяние, случилось и с религией: эллины узрели, как старые боги их возвеличиваются, в то время как боги иных народов исчезали в роковое мгновение, заставляя усомниться, были ли они вообще. Новый эллинский миф и новый культ возвестили присутствие божественного и позволили им, несмотря на удаленность богов, стать причастными к божественной природе. Этот новый миф по-прежнему являл присутствие старых и вечных богов ранней классической эпохи, тех, о коих пел Гомер; подобно тому как в древности Афина была богиней Ахилла. Люди, как Ахилл, приблизились к высшему идеалу и вновь обрели древний небесный образ Человека Превосходного. Миф смог устоять, ибо преображение его не было нужным. Во всех бурях судьбы миф пребывал блаженно, как звезда над морем. Что бы ни являло человеку временное и вечное, сколь бы ни были полны надежд или гибельны его знание и опыт, сей миф был неколебим; эта звезда не была бы настигнута никакою бурею. Хотя немногие могли возвести взор к звезде нового мифа, всегда именно ею озарялись люди высшие. Звезда продолжала сиять даже после заката Эллады, пусть мало кто сознавал это. О данном сиянии нового мифа мы и будем вести речь.
Этот новый (и в то же время древнейший) миф являет божественные образы постклассической Греции, как, например, Аполлон Бельведерский, побудивший Винкельмана воскликнуть: «Если бы Божество пожелало явить смертным сей образ, весь мир молился бы у ног его». Помыслим, что эти изображения богов представляют изначальную земную силу, облечённую в чистейшие формы, рожденные от божеств, а туманное и узкое воззрение позднейших поколений осудило их религиозное значение, попыталось сокрыть. В своем последнем труде Г. Роденвальдт доказывает обратное, говоря, что впервые вновь являются гомеровские боги, «легко живущие» (ρειαζώοντες). Это, несомненно, перекликается с Гёльдерлином:
Витаете в горнем свету,
На мягком подножье, Благие!
Божественный дух
Вас облачает в блики —
Так трогают пальцы арфистки
Струны святые.
Перевод В. Куприянова