Аниэла Яффе
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Архетип как инстинкт и стихия духа
В 1919 году, как мы уже упоминали, Юнг впервые ввёл термин «архетип», сопоставив его — эту формообразующую силу в царстве психе — с инстинктом как априорным устроителем биологического порядка. Отправной точкой послужил «непостижимо совершенный инстинкт продолжения рода» у южноамериканской юкковой моли и сложный обряд оплодотворения, который она совершает с юккой. «Цветы юкки раскрывают свои венчики лишь на одну ночь. Бабочка, собрав пыльцу с одного цветка и слепив из неё шарик, находит другой, надсекает пестик, помещает яйца меж семязачатками и втискивает пыльцевой комок в воронковидное устье пестика. Лишь единожды за всю жизнь исполняет она этот сложный священный танец».
Таинственные процессы животного мира, неизменные и вечно повторяющиеся, возможны лишь благодаря врождённому инстинкту — тому бессознательному устройству, что лежит в их основе и организует их с точностью творца, будто бы обладающего изначальным «знанием» — знанием бессознательным, врождённым, отточенным до мельчайших деталей, охватывающим всю сеть мировых связей. Подобно этому, архетипические мотивы суть выражение априорного, заложенного на глубочайшем уровне знания, которое определяет поведение в разнообразных ситуациях бытия. Архетип и инстинкт, эти бессознательные факторы, оба несут в себе упорядочивающую функцию. Вот в чём их родство: «Поскольку архетипы участвуют в формировании содержаний сознания — регулируя, преобразуя и направляя их — они действуют подобно инстинктам». Отсюда — всего шаг до отождествления архетипов с унаследованными импульсами и формами, наблюдаемыми во всём живом. В поздних трудах Юнг нередко ставит рядом с инстинктом аналогичное понятие «поведенческого паттерна».
Но, описывая архетип как инстинкт или паттерн, он раскрывает лишь одну грань модели — её биологический аспект. Противоположный же полюс с тем же правом именуется «истинной стихией духа» («О природе психе», пар. 406). Архетип выступает одновременно и как бессознательное «знание», и как «духовный образец» в платоновском смысле. Его «духовность» ярче всего являет себя в непосредственном переживании его проявлений — «переживании первостепенной важности» (Юнг, предисловие к книге Хардинг Женские тайны, стр. x). Человек может быть потрясён до глубины души, ибо явленность архетипического содержания в сознании несёт всю мощь нуминозности. Этот нуминозный аспект «прежде всего достоин именоваться “духовным”» («О природе психе», пар. 405).
Юнг приводит случай с протестантским теологом, которому не раз снилось, будто он стоит «на горном склоне, а внизу — тёмное озеро в глубокой долине. Во сне он знал: что-то всегда мешало ему спуститься к воде. На этот раз он решился. Но едва он приблизился к берегу, как всё вокруг потемнело, стало зловещим, и внезапный порыв ветра пронёсся над гладью воды. Его охватил панический страх — и он проснулся» (Архетипы и коллективное бессознательное, пар. 34). «Сновидец нисходит в собственные глубины» — так Юнг толкует этот спуск. Ужас внушает отнюдь не сам образ, ибо он прост до крайности: ветер над водой. Нуминозность рождается из автономной динамики, присущей всякому архетипу («О природе психе», пар. 414). Во сне она является как дыхание духа, который «веет везде, где пожелает». Но, продолжает Юнг, «это жутко — как всё, причину чего мы не знаем, ибо она — не в нас. Это указывает на незримое присутствие, нумен, коему дали жизнь не человеческие чаяния, не ухищрения нашей воли. Это живёт само по себе — и трепещет тот, кто полагал, будто “дух” есть лишь то, во что он верит, что сам творит, о чём гласят книги или толкуют люди. Но когда он возникает сам собой — это нечто призрачное, и первобытный ужас объемлет наивный ум» (Архетипы и коллективное бессознательное, пар. 35). И тут Юнг, не без иронии бросая взгляд на этого столпа теологии, добавляет: «Так дыхание пневмы во сне устрашило ещё одного пастыря, стража стада, что бродил в ночном мраке по тростниковым берегам в глубине долины психе» (Архетипы и коллективное бессознательное, пар. 36).
Страх — типичный первый отклик на встречу с архетипическим содержанием, которое из-за своей автономности, а может, и чуждости, не может быть сознательно принято нами как часть собственной души. Но архетип пробивается сквозь страх. «Нередко он устремляется к своей цели с невиданной страстью и неумолимой логикой, подчиняя себе субъекта, который, вопреки отчаянному сопротивлению, не может — а под конец и не желает — вырваться из-под власти его чар, ибо переживание приносит с собой глубину и полноту смысла, прежде невообразимую» («О природе психе», пар. 405).
Так мы возвращаемся к изначальному вопросу о смысле. Осознание смысла коренится в восприятии трансцендентной или духовной реальности, что дополняет эмпирическую реальность жизни, образуя с ней единое целое («О природе психе», пар. 402). Это переживание, что на языке поэзии звучит как «Всё преходящее / Есть лишь подобие», а на языке религии — «видимое временно, а невидимое вечно» (2 Кор. 4:18). Психологически же — это узнавание вневременных архетипов как режиссёров, сокрытых за кулисами бытия. В процитированном отрывке Юнг указывает на центральный архетип Самости, человеческой целостности. Именно он «подчиняет себе субъекта» и дарует «глубину и полноту смысла» — не только когда признаётся трансцендентной силой, но прежде всего когда жизнь посвящается его воплощению. К этому мы ещё вернёмся.
Переживание смысла, духовная радость также даруются человеку в акте обретения нового знания. По словам Паули, эта радость, как и любое понимание вообще, зиждется на «соответствии, “совпадении” внутренних образов, изначально присущих человеческой психе, с внешними объектами и их поведением».
Вернуться к началу: Миф о смысле в работе К. Г. Юнга