Вольфганг Гигерих

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ

---

ВВЕДЕНИЕ

Невроз с точки зрения логической жизни души

Разве это не удивительно? У нас было более ста лет психоанализа (слово взято в самом широком смысле, включая все различные глубинно-психологические школы), основной проблемой которого с самого начала был невроз, но на сегодняшний день еще не существует психологической концепции невроза.

Это тем более поразительно, что психоанализ обязан самим своим существованием неврозу. Невроз сыграл важную роль в формировании психоанализа, и психоанализ постоянно развивался, разнообразился, становился все более сложным, потому что невроз во всех многочисленных индивидуальных случаях, которые предстали перед аналитиками в консультационной комнате, постепенно научил его думать и действовать так, чтобы понимать природу, структуру и основные проблемы психики. Б. Ф. Скиннер, который получил большую часть своих бихевиористских идей из своего лабораторного исследования крыс, посвятил одну из своих книг «Целенаправленное поведение у животных и людей» (1932) белой крысе, потому что белая крыса была, так сказать, его учителем. Невроз-это психоаналитический эквивалент крысы бихевиориста Скиннера.

Невроз создал психоанализ.

На основе этой длительной и интимной зависимости психоаналитическая психология, конечно, создала множество теорий невроза. Невроз обсуждается уже более ста лет. Появилось множество книг и статей, в которых невроз в целом, а также отдельные его аспекты или виды часто обсуждались в кропотливых деталях и на основе солидного материала. Но можно поставить вопрос о том, были ли теории психологии о неврозе действительно психологическими теориями. На самом деле, как уже сказано, я считаю справедливым заявить, что терапевтическая психология не смогла понять невроз психологически — это первый компонент “психологической концепции невроза” — и не смогла — это второй компонент — выработать четкую концепцию того, что такое невроз, концепцию того, что это такое, что делает невроз “невротическим”. Но еще более удивительным, чем эта неудача, является то, что, по крайней мере, как это видится мне, такое отсутствие психологического понимания невроза даже не было замечено людьми, работающими в этой области. Одна из величайших проблем психологии заключается в том, что с самого начала она со всей невинностью применяла себя непосредственно к тому, чем она считала психологическую феноменологию, просто так, без дальнейших размышлений. Это предполагало, что то, что такое психология и о чем она говорит, может быть просто принято как должное. Она не выработала четкого критерия для различения того, когда исследование и предмет являются действительно психологическими, а когда нет.

Как следует из слова «психология», психология связана с душой.

Но с момента своего зарождения в 19 веке современная психология избавилась от понятия “душа”, чтобы утвердиться в качестве позитивистской науки. Однако К. Г. Юнг опроверг эту идею “психологии без души”! (Фридрих Альберт Ланге), недвусмысленно требуя, чтобы психология была “психологией с душой”. Джеймс Хиллман последовал за ним. И я согласен. Психология без души-это противоречие в терминах. Это обречено на провал. Говоря в самом общем плане, мы можем сказать, что исследование является по-настоящему психологическим только в том случае, если оно прямо основывается на предположении “души” и рассматривает вещи с этой точки зрения. Невроз также должен быть строго понят как работа “души”. “Душа” — это тот критерий, который мы так долго искали. Однако этот критерий является слишком общим, на самом деле, на данный момент не намного больше, чем простое слово. Нам нужно более конкретное и работоспособное описание критерия, которое должно гарантировать, что наши усилия по разработке концепции “невроза” будут психологическими.

Поэтому нашей первой задачей будет выработать правильную точку зрения для любого психологического исследования. Мы не можем просто начать с наших привычных идей и обратиться непосредственно к явлениям. Эта точка зрения о том, что мы не можем просто начать с нашего обычного мышления, необычна.

Обычно считается, что существует непрерывная целостность сознания от нашего повседневного отношения, а также от научного отношения, с одной стороны, к сознанию, необходимому для изучения психологии и практики психотерапии, с другой стороны. Но мы не можем пойти в психологию просто так, так, как мы обычно думаем, и с обычным стилем сознания. Это не так, что в психологии мы просто должны изучать новые факты, теории, методы. Нет, для того, чтобы заниматься психологией, необходимо изменение сознания. Мы еще не находимся там, где могли бы просто начать изучать случаи или открывать психологические законы и т. д. Сначала необходимо бороться за то, чтобы достичь той точки, когда мы сможем начать мыслить психологически. Сначала мы должны подготовить сознание, а затем мы можем обратиться к содержанию сознания. Сначала мы должны изучить “синтаксис” психологии, прежде чем сможем посвятить себя “семантике” психологии. Это то, что является особенным в психологии. И причина в том, что правильно понятая психология требует не просто альтернативного стиля сознания на том же уровне, что и обычное сознание, но, как мы увидим позже, радикально нового уровня или статуса сознания. И новый уровень или логический статус сознания может возникнуть только в результате своего рода революции сознания.

1. Психологическая точка зрения

Психология (я использую это слово для обозначения психоаналитической, глубинно — психологической традиции терапевтической психологии), как правило, полностью удовлетворялась рассмотрением невроза с внешней точки зрения. Она приняла точку зрения медицины на болезнь как свой собственный подход к неврозу. Мы могли бы сказать, что невроз рассматривался как “клиническая сущность”, что означает, во-первых, что подход рассматривал и описывал с точки зрения стороннего наблюдателя все различные симптомы, в которых он проявлялся, а также типичное течение болезни, и, во-вторых, это означает, что он пытался разработать объяснительную теорию путем поиска факторов, которые в причинном смысле (смысле эффективной причины) ответственны за болезнь, поиск, который, наконец, в случае успеха должен был указать путь к соответствующему лечебному подходу к неврозу. Единственное различие между неврозом, с одной стороны, и, скажем, тифом или пневмонией, с другой стороны, состояло в том, что “органом” или “частью” больного человека, на которую повлиял невроз, была “психика”, а не орган тела.

Уже Юнг сказал: «Дело в том, что мы имеем дело не с клиническими заболеваниями, а с психологическими. … Психологическая диагностика направлена […] на формулировку фактов, которые с гораздо большей вероятностью будут скрыты, чем выявлены клинической картиной” (CW 16 § 196). Однако то, что делает невроз психологической темой, с общепринятой внешней точки зрения не более чем тот факт, что его “локусом” является тот “орган” или “часть”, которую мы называем психикой. Это означает, что психология неявно превращается в одну из специальностей медицины. Точно так же, как болезни глаз попадают в компетенцию офтальмологии, болезни сердца — в компетенцию кардиологии, а болезни мышц и суставов-в компетенцию ортопедии, так и болезни психики попадают в компетенцию психологии, которая ipso facto является медицинской психологией, независимо от того, прямо называется она так или нет. Психология здесь определяется исключительно ее объектом, психикой, понимаемой как эмпирический факт, данной сущностью по отношению к наблюдающему субъекту.

Но серьезная проблема с этой точкой зрения заключается в том, что психика не является данной сущностью, сравнимой с глазами, сердцем, желудком, мышцами и костями. Вы можете указать на глаз, вы можете пересадить сердце человека. Но не психику или душу. Мы не можем продемонстрировать объективное существование психики как очага невроза. Это точно не является утвержденным фактом. Скорее, это прежде всего идея в уме, фантазия в нас, имя как часть языка, концепция в нашем ментальном космосе. Конечно, мы что-то имеем в виду, когда произносим это слово, у нас даже могут быть какие-то особые представления о том, что мы под этим подразумеваем, могут ли они быть туманными или ясными и конкретными. И идея или фантазия психики, безусловно, является идеей или фантазией об объекте, реальности. Она понимается как фактическая сущность. Но идея о чем-то есть и остается в первую очередь идеей, а не объектом.

Таким образом, психология сталкивается с противоречием. Он определяет себя через свой объект, но этот объект оказывается вовсе не реальным объектом или только воображаемым объектом и, следовательно, воображением. С этим пониманием, при условии, что к нему прислушиваются, психология возвращается к себе, к себе как субъекту, который теоретизирует о (аспектах) реальности. Это то, что принципиально отличает психологию от всех реальных специальностей медицины. Поскольку они имеют дело с явно существующими органами и их неисправностями, у каждого из них есть истинный объект как положительный факт и, следовательно, надежная основа. Поэтому они имеют полное право определять себя по своим объектам как части природы и, соответственно, строго придерживаться эмпирической методологии и натуралистической, позитивистской позиции.

Но при всем этом я не хочу утверждать, что на самом деле неврозов не существует. Как я мог отрицать реальность страданий людей, например, от серьезных неврозов навязчивых состояний, от истерической слепоты или паралича, от различных фобий (т. е. от характера этих страданий, а не просто воображения или притворства)? Не может быть никаких сомнений в его реальном существовании. В более общем плане мы можем сказать, что психологические явления обладают реальностью или, иначе говоря, что существует то, что у Юнга мы называем “психической реальностью”. Однако эта несомненная реальность неврозов не означает, что невроз является заболеванием реального “органа” человеческого существа, называемого “психикой”, точно так же, как пневмония является заболеванием реального органа, называемого “легким”. Невроз-это не клиническая сущность. Это нельзя привязать ни к чему позитивно-фактическому. Его проявления абсолютно реальны в эмпирическом смысле, но за ними нет ничего эмпирически реального в смысле естественной вещеподобной сущности, позитивности, как основы, субстрата или этого базиса. С натуралистической или позитивистской точки зрения невроз безоснователен.

Идея психики как носителя или очага невроза является вымыслом психологического разума и проекцией на реально существующих людей. До тех пор, пока это действительно воспринимается и рассматривается как вымысел и проекция, проблем нет. Но, конечно, сама динамика проекций заключается в том, чтобы позиционировать себя как неотъемлемое свойство внешнего другого, в которое они проецируются или на которое они проецируются, и заставлять разум верить в них как в буквальные реальности. В тот момент, когда психика в этом смысле была позитивизирована и рассматривается как вещеподобный орган, сущность или часть личности, ее вещеподобие побуждает к размышлению об этом в соответствии с моделью вещей в пространстве, а также механическим (бегрийфлосским) стилем мышления. Для теоретизирующего ума “психика” затем легко превращается в “психический аппарат” с различными слоями (например, сознание, подсознание, бессознательное) и отделами (Ид, эго, суперэго) или компонентами (“комплексами”), и их взаимодействия представляются в терминах физики, прежде всего гидравлики или политики власти (например, “поток энергии подавлен и должен быть снова выпущен”, фиксация, подавление, цензура), а сам психический аппарат рассматривается как определяемый внешними факторами как эффективные причины (например, «травматизация»).

Конечно, в большинстве случаев психологи совсем не буквально и на самом деле верят, что психика-это вещь, подобная сущности. Обычно они просто изучают психологическую феноменологию с этой идеей в качестве неявного и часто совершенно бессознательного горизонта своих исследований, идеи в глубине их сознания. И как таковая она не принимает для них форму гипостазированной субстанции, сущности с содержанием и эмпирической реальностью. Скорее, в их теоретической схеме оно присутствует только как отсутствующее, как пустое пространство, служащее не более чем “черным ящиком”, в который входят стимулы из “внешней реальности” и из которого возникают психические реакции.

Однако, несмотря на то, что таким образом избегается буквальная ипостась или овеществление психики на семантическом или содержательном уровне (потому что “черный ящик” означает, что ничего нельзя сказать о его качестве или содержании), т. е. несмотря на то, что вся идея “психики” заключена в квадратные скобки, этот способ мышления, тем не менее, не может избежать упрека в том, что он все-таки является случаем гипостазирования: потому что само заключение в квадратные скобки показывает, что синтаксически положение (пустое пространство) вещества внутри всей системы сохраняется и утверждается. Логическая структура этого типа психологического мышления оперирует (будь то неявным или явным) представлением о чем-то, психике, стоящей за психическими явлениями, о чем-то, что их порождает, своего рода авторе, происхождении, проявлением которого являются психические явления. Это явный случай мистификации. Наука, напротив, не работает с идеей “черного ящика”-подобной скрытой сущности или реальности, стоящей за изучаемыми ею природными явлениями. Для нее “природа”-это просто совокупность всей естественной феноменологии. Науке не нужно мистифицировать, она может быть полностью “открытой”, потому что, возвращаясь здесь только к одной области медицины, вещество, стоящее за болезнями или их носителями (органы, глаза, сердце, кожа, суставы, в которых проявляются эти болезни), сами по себе полностью феноменологичны, т. е. позитивно-фактичны.

Но традиционная глубинная психология оперирует таинственной “психикой”, стоящей за психологической феноменологией. И хотя (явно не рассматривая психику как существующую субстанцию души, а скорее сохраняя ее полностью закрытой и заключенной в скобки в черном ящике), она избегает превращения в буквальную метафизику, она, тем не менее, сохраняет квазиметафизическую структуру мышления. В фрейдистском психоанализе, а также в аналитической психологии Юнга “черный ящик” даже стал явной неотъемлемой частью психологической теории в идее “бессознательного”. Конечно, “бессознательное, несмотря на свою эксплицитность, является более утонченной версией “черного ящика”, поскольку то, что в случае обычного “черного ящика” является строгим запретом на его открытие, стало логичным; запрет отступил в саму концепцию и определение этого “черного ящика”: понятию “бессознательное” присуще то, что оно совершенно “черное”, “заключенное в скобки» и недоступное сознанию. “Бессознательное” выдается как эмпирическое, то есть как фактический утвержденный факт, и считается источником всех существенных психических событий, прежде всего всей психопатологии, но оно остается в принципе скрытым, принципиально неэмпирическим. Никто никогда этого не видел и, возможно, не мог видеть. Другими словами, идея остается чисто умозрительной, идеей в уме, точно так же, как и “психика”. Чему мы можем научиться из этого? Дело в том, что психология с ее идеями “бессознательного” и “психики” считает, что у нее есть эмпирический объект, реальный субстрат психической феноменологии. Но то, что этот объект или субстрат сам по себе является чисто умозрительным, фикцией и точно не является утвержденным фактом, говорит нам кое-что о природе самой психологии. Это ясно указывает на то, что психология не является и не может быть такой естественной наукой, как физика или медицина, а, напротив, является в основе своей спекулятивным предприятием. Идеи бессознательного  и психики как субстратов и объектов эмпирического исследования возникают только тогда когда психология проецирует свою собственную внутреннюю спекулятивную природу на себя и от себя и действительно постулирует, гипостазирует (овеществляет, почти персонифицирует) нечто, что на самом деле является ее собственной внутренней природой и функционирует как внешний объект ее наблюдения и изучения. Кант говорил, в отношении теоретических идей классической метафизики, таких как “Бог” и «бессмертная душа», о выделении (Erschleichung) вещеподобного объекта, где на самом деле существует только психическая функция. Структурно “бессознательное” и идея психики являются таким подразделением. Психологически основная функция, которую выполняет этот способ мышления, состоит в том, чтобы пленить психологию (психологическое мышление) внешним, тем же внешним, что преобладает в медицине и во всех традиционных естественных науках.³ Но в отличие от наук, где эта внешняя сторона законна, потому что она для них конститутивна (наука о «внешней природе — природа как объект эмпирического наблюдения, природа как позитивность»), в случае психологии это равносильно ее самоотчуждению и предательству себя. Проецируя свои спекулятивные идеи, касающиеся психики и психической реальности, и удаляя их от себя, из сферы ментальных спекуляций, и устанавливая их как позитивно — фактическую реальность “там”, которую психология должна эмпирически наблюдать, изучать, объяснять и лечить, психология, можно сказать, отправляется в погоню за дикими гусями. В одной из проницательных суфийских притч мулла Насреддин однажды был замечен своими неторопливо болтающими друзьями на рыночной площади, когда внезапно проскакал мимо них, а через некоторое время снова проскакал мимо них в противоположном направлении, а затем еще раз в третьем направлении и так далее. Наконец они подали ему знак остановиться и спросили, во имя всего святого, что он делает, гоняясь во всех возможных направлениях. Его ответ был: “Я ищу свою лошадь”. Как обычно, такой шутливый анекдот столь же показателен, сколь и может ввести в заблуждение, если воспринимать его прямолинейно. Истории, образы, метафоры, иллюстрации никогда не являются полностью адекватными средствами для правдивого выражения спекулятивных идей. Смысл этого анекдота заключается не просто в том, что он искал именно ту вещь, лошадь, на которой он уже сидел и которая позволила ему искать ее повсюду. Скорее, дело в том, что то, что он искал, не было ни лошадью как объектом на расстоянии, ни лошадью, на которой он всегда уже сидел во время своих поисков. Или, применяя это к нашей теме, не годится осознавать, что “психика” — это не эмпирический объект, не скрытая сущность “там”, а скорее идея в субъективном сознании теоретика. Простое переключение с объекта на субъект не годится. Это было бы только обращением в противоположное и, следовательно, шестью из одного и полудюжины других, когда от нас на самом деле требуется перейти на совершенно другой уровень, оставив позади как субъект, так и объект, то есть всю оппозицию сознания. Лошадь, которую искали где-то там, и лошадь, на которой мулла Насреддин уже ездит во время своих поисков, — это обе буквальные лошади, оба положительных факта, и, с одной стороны, психика, овеществленная и спроецированная на людей, с одной стороны, и психика, понимаемая как не что иное, как идея в наблюдающем или теоретизирующем уме, с другой стороны, это два варианта, которые принадлежат одному и тому же стилю позитивистской мысли. То, что действительно ищется, не является ни тем, ни другим, но в то же время включает в себя их обоих. Это третье из двух. Это действительно умозрительно. Психологично.

Фрейдисты проводят различие между психологической феноменологией, с одной стороны, и так называемой метапсихологией, с другой стороны.

К. Г. Юнг, напротив, показал нам, что такое разделение между субъектом и объектом, между наблюдаемым фактом и теорией (или интерпретацией факта) несостоятельно в психологии. Он мог бы сказать, что есть люди, у которых есть фрейдистская психология, в то время как у других может быть адлеровская, юнгианская или любая другая психология. Другими словами, психология-это и то, что психолог имеет перед собой в качестве объекта своего исследования (“что происходит” у его пациентов или у людей в целом), и то, что он думает об этом своем объекте, как о своих теориях, так и о прожитой жизни души, которую его теории пытаются охватить. Тот факт, что у людей есть определенная психология, также должен пониматься как означающий, что они (существуют как) эта психология. Психология — это идея и реальность одновременно.

Юнг мог бы сказать: “Во всяком случае, философская критика помогла мне увидеть, что каждая психология—включая мою собственную—имеет характер субъективного признания” (CW 4 § 775). Занимаясь психологией, Юнг понял: “Я говорю о себе в контексте предполагаемых эмпирических данных” (там же), и о гипотезе, которая занимает центральное место в его мышлении, он сказал, что она “безусловно, берет свое начало во мне, даже если я заблуждаюсь, полагая, [mir einbilde] что открыл его с помощью эмпирических наблюдений” {там же, § 778). Но нам также нужно перевернуть эти предложения и сказать наоборот, например, что, наблюдая за собой и говоря о моем психическом состоянии, объективная душа сама выражает себя в контексте моего самонаблюдения. Более того: психологические явления и, следовательно, психопатологические состояния, поведение и невротические симптомы сами по себе и с самого начала являются теориями (неявное теоретизирование) или, если хотите использовать термин Фрейда, сами по себе (неявная) “метапсихология”. Они сами по себе являются интерпретациями, приходят как спонтанно возникающие интерпретации. Они не являются прежде всего фактами природы, которые просто ждут интерпретации. Это объективированные, застывшие, воплощенные фантазии, взгляды, идеи. И психологическая теория сама по себе является частью процесса жизни души, создания души, она продуктивна, конструктивна-сама по себе часть психической феноменологии, в какой— то степени, возможно, даже частью психопатологии (в понятие Хиллмана “патологизация”) или, наоборот, сама по себе терапевтическая. Психическое само по себе психологично, психологическое само по себе является психической реальностью.

Первая половина этого последнего предложения изложена в изречении Юнга: “Но каждый психический процесс […] по сути является «теорией», то есть интуицией [Anschauung], и его реконструкция в лучшем случае является лишь разновидностью той же интуиции « (CW 17 § 162, курсив Юнга). “В лучшем случае”, потому что, если реконструкция или интерпретация-это не только такая разновидность одной и той же интуиции, она упускает суть; затем, как добавляет Юнг, “это равносильно” “компенсаторной попытке (улучшить, придраться и т. д.) или полемике (или критике)”. Вторую половину первого предложения мы находим выраженной в следующем утверждении: “… психология неизбежно сливается с самим психическим процессом. Ее больше нельзя отличить от последнего, и поэтому она превращается в него. … это не является, в более глубоком смысле, объяснением этого процесса, ибо никакое объяснение психического не может быть ничем иным, как живым процессом самой психики» (CW 8 § 429). Здесь на ум приходит алхимическое изречение о том, что то, что внутри, находится снаружи. И идея этого слияния, этого возвращения в себя вызывает алхимический образ уробороса, змеи, поедающей свой собственный хвост. Причина этого уроборического переплетения субъекта и объекта, психического и психологического выражена в фундаментальном теоретическом утверждении Юнга о том, что психологии “не хватает огромного преимущества архимедовой точки зрения, которой пользуется физика. … Психика … наблюдает за собой и может только перевести психическое обратно в психическое. …

Для психологии нет средства для отражения себя: она может только изображать себя в себе и описывать себя» (там же, § 421), “ignotum per ignotius” (например, CW 17, § 162).

Душа-это саморефлексия, самоотношение, и психология (психологические объяснения или описания)-это один из способов, которым душа отражает себя. Четкое различие, действительно, оппозиция, преобладающая во всех науках, субъекта и объекта, теории и практики, не существует в психологии и для психологии. Психология не может быть наукой. Она сама по себе и с самого начала является упраздненной наукой, сама по себе упраздненно «научной» психологией.

Психология неизбежно носит спекулятивный характер. Четкое различие между психологией и ее предметом, душой, не может быть сохранено: психология сама по себе является выражением души, а душа-это интерпретация самой себя (другими словами, она сама по себе психология, а не часть природы, не естественный факт или событие). И душа, и психология следуют “уроборической” логике. Хотя психология-это изучение души, она имеет дело не с внешними фактами, фактами, которые ждут нашей интерпретации или понимания, нашего теоретизирования. Для психологии не существует простых фактов.

Психология не может быть описана как простое субъектно-объектное отношение, как простой визави, здесь психолог как субъект, там факты психической реальности. Отношение, преобладающее в психологии, должно быть описано более сложной формулой: как отношение субъект-субъект, в котором первый субъект, например, психолог, сам по себе является отношением объект-субъект, а второй субъект, например, невроз пациента, сам по себе является отношением субъект-объект.

психолог — пациент или симптом/феномен

субъект(объект_субъект) _ субъект(субъект_объект)

теория(психическая “природа” _ теория) _ теория(теория_ психическая “природа”)

Юнг сказал: “Мы никогда не должны забывать, что в любой психологической дискуссии мы не делаем заявлений о психике, но психика неизбежно выражает себя» (CW 9i § 483).

Но отсутствие архимедовой точки зрения-это не только недостаток и дилемма психологии⁶,на самом деле это также (или, скорее) ее привилегия и прерогатива.

Это свидетельствует о том, что психология имеет более высокий уровень сознания или более сложный логический статус. В психологии сознание вынуждено выходить за рамки точки зрения наблюдателя; оно должно преодолеть наивное представление о прямой противоположности субъекта и объекта. Оно пробуждается к более высокой сложности, так что, когда это произошло, оно теперь объективно стало саморефлексивным, уроборическим и осознало себя как таковое (что, конечно, не два отдельных изменения, а одно и то же, поскольку в психологии бытие само по себе является мышлением, а мысль, теория или понимание-это психическая реальность).

Что это означает для нашего вопроса, касающегося проблемы “психологии с душой»? Положение, которого мы достигли, находится как за пределами метафизической концепции души, так и за пределами той позиции, которая готова просто выбросить концепцию души за борт. С помощью приведенных мной формул мы пришли к положению, когда “объект” исчез, конечно, не полностью, но как непосредственный или прямой объект или как утвержденный факт; наоборот, мы можем сказать, что он все еще существует, однако не буквально, а только как устраненный объект, как объект, отраженный в себе. Или лучше: не объект (“душа”) исчез, но само понятие “объект», понятие “душа» было устранено. “Психология с душой” теперь больше не означает психологическую теорию о душе как существующей естественной сущности, как вещественной субстанции, позитивности; душа больше не обоснована, но понятие “душа” было алхимически дистиллировано, сублимировано, сжижено. “Душа” — это, логически говоря, абсолютный негатив. Понятие этого было интериоризировано в себя, в психологию. Мы могли бы также сказать: это понятие было перенесено из “онтологии” в “логику” или “метод”. “Душа” теперь-это перспектива, стиль мышления.

Таким образом, само понятие объекта психологии стало психологизированным. Психология вернулась домой к самой себе, потому что ее объект, «душа», вернулся к ней домой. У психологии действительно есть объект. Это психология с душой. Но душа не является внешним объектом для психологии, не является внешним объектом: она (душа) — это просто собственное «я» психологии. Именно в этом смысле психология логически стала уроборической, саморефлексивной. Душа исследует душу. Не так, как в науках, разум изучает Другое, а именно природу как позитивно существующую реальность, но то, что он изучает, само по себе уже (и неизбежно) разум, ноэтический, понятный. С обеих сторон противостояния у вас одно и то же. Вместо того, чтобы буквально потерять понятие души или вообще избавиться от нее.

Это делает невозможным понимание психологии как эмпирической науки (как обычно все еще хотел Юнг, несмотря на его далеко идущее понимание того, что “Психология должна отказаться [aufheben] от себя как науки, и именно в этом она достигает своей научной цели” CW 8 § 429.). Скорее, теперь, когда само понятие ее объекта, “души”, превратилось из “существующей сущности” в метод или стиль, психологию следует определять иначе: как дисциплину внутреннего.

Что это значит-дисциплина внутреннего порядка? Это, прежде всего, означает, что наше исследование носит психологический характер, если мы пытаемся проникнуть внутрь изучаемого нами явления и суметь увидеть его изнутри. Здесь я делаю большой скачок к совершенно другой теме, чтобы сделать это немного более доступным. На семинаре, в контексте обсуждения темы “ассимиляции собственной животной природы”, Юнг однажды сказал:

… трудно кому-либо сказать, что вы должны … познакомиться со своим животным, потому что люди думают, что это своего рода сумасшедший дом, они думают, что животное прыгает через стены и устраивает ад по всему городу. Тем не менее, животное по своей природе хорошо воспитанный гражданин, оно благочестиво, оно следует по пути с большой регулярностью… Только человек экстравагантен… Поэтому, если вы усвоите природу животного, вы станете исключительно законопослушным гражданином; вы идете очень медленно и становитесь очень разумными в своих поступках … У нас совершенно неправильное представление о животном; мы не должны судить со стороны. Снаружи вы видите свинью, покрытую грязью и барахтающуюся в грязи… Эта свинья снаружи грязная… для вас это было бы грязно, но не для свиньи. Что вам нужно сделать, так это поместить себя внутрь свиньи.

Хотя конкретная тема этой цитаты не имеет ничего общего с нашим контекстом, цитата, тем не менее, показывает нам существенный ход, который превращает тему или явление в психологическое. Мы должны проникнуть внутрь явления и понять его изнутри самого по себе.

Но теперь возникает новый вопрос: “Как мы можем проникнуть в явление, чтобы действительно увидеть его изнутри и чтобы оно, следовательно, действительно превратилось в психологическое?” Очевидно, что это не движение во внешнем пространстве, а психологическое изменение отношения или точки зрения. Мы видим что-то изнутри, если и только если мы представляем это в соответствии с часто повторяемым алхимическим принципом, выраженным Юнгом, например, следующим образом:

Прежде всего, не позволяйте ничему извне, что не принадлежит ему, проникать в него, ибо фантастический образ [или для нас: психологический феномен в целом] имеет «все, что ему нужно» [omne quo indiget] внутри себя (CW14 § 749)

Это предложение, которое по аналогии с бритвой Оккама можно было бы назвать “психологической бритвой”, содержит критерий, по которому можно судить о утверждениях, теориях и явлениях относительно того, являются ли они действительно психологическими или нет.

Как психологи, мы должны рассматривать, а лучше мыслить, явление как имеющее в себе все необходимое, даже его причину и происхождение, его телос и наполнение, его смысл и истину. Это наша работа как психологов! Именно в этом смысле Юнг мог бы также сказать с помощью талмудического утверждения: “Сон-это его собственная интерпретация”, изречение, которое показывает, что оно произносится с позиции саморефлексии. Та же идея применима к любому явлению, воспринимаемому психологически, а также к симптому или неврозу. Мы должны приписать ему характер полноты внутри себя, уроборически замкнутого в себе. Я говорю “вменять”, потому что это самоограничение явлений, конечно, не является онтологическим утверждением («явления имеют все внутри себя»), а методологической позицией, которую можно принять или не принять, но которую мне придется принять, если мое мышление предполагается психологическим. Если бы это было онтологическое утверждение, мы вернулись бы к той позиции, которую мы оставили, к простому субъектно — объектному отношению.

Вопрос о том, как по-настоящему проникнуть в явление, теперь получил ответ. Мы проникаем в явление, чтобы действительно увидеть его изнутри, если мы методично приписываем ему, что в нем есть все, что ему нужно, и так же систематически предотвращаем попадание в него чего-либо извне, что ему не принадлежит“. [ … ] интерпретация должна избегать использования любых других точек зрения, кроме тех, которые явно даны самим содержанием» (CW 4 § 162). Наше погружение в явление не нуждается в активном движении с нашей стороны (ни в перемещении, ни в акте сопереживания, ни в наших попытках мысленно перенести [представить] себя в явление).

То внутреннее пространство, которое является определяющим для психологии, скорее достигается не чем иным, как отрицанием: через “предотвращение”, “защиту”— не что иное, как наша строгая защита рассматриваемого явления (нашей апперцепции явления) от возможного вторжения любых посторонних идей, ассоциаций, эмоций или перспектив.

Позвольте мне указать только на два следствия этого методологического принципа.

а) Прежде чем мы начнем наше изучение психологии невроза, все фиксированные, устоявшиеся концепции, с помощью которых традиционно объясняется невроз, должны быть сметены и оставлены как можно дальше, концепции и идеи, такие как травма, развитие в детстве, подавление и регрессия, конфликт, компенсация, бессознательное, архетипы.

Если они важны, мы можем быть уверены, что недавно рассмотренный феномен невроза сам по себе вновь представит их, но тогда уже не как предвзятые представления, привнесенные в феномен извне, а как порожденные и необходимые им изнутри.

б) Превращая феномен в себя и заключая его в себе и строго удерживая от него все, что ему не принадлежит извне, даже простую мысль о внешней реальности вокруг него, психологический феномен в то же время логически отделен от идеи субстрата, проявлением или качеством которого он мог бы считаться. Таким образом, натурализм, биологизм и персонализм, присущие традиционной психологии, преодолеваются.

Традиционно психическая реальность понималась как поведение организма или как то, что происходит внутри людей. Но с истинно психологической точки зрения это явление рассматривается как достаточное само по себе. Идея субстратной личности не имеет места в психологии, осознающей саму себя. Психология-это не о людях; “мужчины” и «женщины» — это не понятия психологии. Я цитирую Юнга: «В мифах и сказках, как и в снах, душа говорит о себе, и архетипы проявляют себя в их естественном взаимодействии как формирование, трансформация / вечное воссоздание вечного Разума» (CW 9i § 400).

Уже ранее я цитировал утверждение Юнга о том, что “психика неизбежно выражает себя”. Душа говорит о себе, а не о нас! Психология — это идеи, мысли, эмоции, чувства, импульсы, симптомы, образы, сны как самостоятельные реальности. В тот момент, когда человек рассматривает эти явления как проявления организма или личности, он оставляет собственно психологию и вступает в биологию человека, этологию или, возможно, также социологию.

С концепцией психологии как дисциплины неполноценности и с максимой Юнга, запрещающей нам позволять чему-либо извне проникать в первичную материю, мы можем понять, что означает “психология с душой” для объекта психологии. Поскольку она больше не является субстанцией, позитивно-фактической сущностью, но была отражена в психологии, психология больше не обладает «преимуществом ограниченной области работы» (CW 9i § 112). Это означает, что психология точно не ограничивается тем, что происходит внутри людей, в отличие от мира в целом. Скорее, любой объект во всем огромном мире человеческого опыта и культуры, любой объект любой науки, теории или фантазии может быть объектом, то есть предметом, для психологии. “Всякая другая наука имеет, так сказать, внешнее; не такова психология, чей объект является предметом всей науки” (CW 8 § 429). Это так, потому что все объекты, о которых мы знаем или о которых думаем, прошли через разум. И этот аспект-то, что должна изучать психология. Человеческая культура в целом!

в) Интерпретируя явления как реальности сами по себе, каждому явлению (этому неврозу, этому сновидению, этому импульсу) присваивается характер истинного индивида—индивида не просто в смысле сингулярности, но и «я»[термин «я» здесь подразумевает уроборическую структуру самоотношения. Это не означает сущность.] Серьезным недостатком психологии Юнга является то, что он буквализовал, овеществил и мистифицировал «я» как «Самость», сущность в человеческой психике, выражающую сверхординарную, сверхэмпирическую, «трансперсональную» целостность, а также центр личности, тогда как в действительности «я» — это просто специфическая природа [= логическая структура] любого психологического явления, любого образа, мечты, идеи, симптома и т. д. [как самодостаточный, замкнутый в себе, относящийся к себе]. Очевидно, что Юнг не смог полностью освободиться от персоналистического предубеждения (несмотря на его акцент на трансперсональном). Самосущность, например, изображения проявляется в том, что изображение, подобно стихотворению или картине, демонстрирует свою внутреннюю бесконечность, постоянно восстанавливаясь против наших конечных интерпретаций; само по себе оно отменяет свои предыдущие интерпретации и, снова и снова обретая свою первоначальную свежесть и целостность, создает новые интерпретации.

На языке воображения мы могли бы также сказать, что каждое психологическое явление это алхимическая прима материя, заключенная в реторте, в результате чего реторта, как мы слышим от Юнга, “искусственный человеческий продукт и, таким образом, означает интеллектуальную целенаправленность и искусственность процедуры”. Он «герметично» запечатан «и должен быть как можно более круглым, поскольку он (предназначен) для представления вселенной» (CW 13 § 245). Герметичная печать указывает на радикальное исключение чего-либо извне, на самом деле на решение полностью покончить с самой идеей “снаружи”. Тот факт, что герметическая оболочка, заключающая материю, представляет вселенную, Все, делает очевидным характер личности: материю следует рассматривать как индивидуальность, совокупность, мир сам по себе, весь мир (на данный момент): вот оно!” [Только это! Ничего другого для меня не существует, пока я рассматриваю этот вопрос в реторте. Я повернулся спиной ко всему остальному: это позиция интериорности! Не самоанализ, не заглядывание в себя, а взгляд на ответ передо мной, повернувшись спиной ко всему остальному.] Мифологическое мышление также изображало мир как “я”, представляя его окруженным и заключенным Океаном, воды которого уроборически текут обратно в них самих и который, таким образом, является “источником всего”и «Отцом Богов». И что касается алхимической реторты, искусственность процедуры указывает на методологический, а не онтологически-метафизический характер идеи уроборической самодостаточности материи или явления; кроме того, это показывает, что феноменологическая позиция психологии не является наивной. Психология знает, что субъект уже опутан и присущ феномену, который она хочет исследовать в качестве своего объекта изучения перед собой; это, при уважении к прима материи, а также желаемому конечному продукту процедуры, столь же продуктивно (в смысле поэзии), как и умозрительно. Это одновременно и создание, и познание души.

Юнг сказал, что психология не обладает «преимуществом ограниченной области работы». Весь мир человеческого опыта и культуры является ее областью работы. Но в чем же тогда разница, например, между биологией, изучающей льва, и психологией, изучающей льва? В естественных науках лев, помимо того, что он является  объектом по отношению к наблюдателю, воспринимается и изучается как часть природы. В этом единственном произведении действуют общие законы природы в целом.

И в центре внимания наук находятся конкретные способы, которыми эти законы проявляются в конкретном явлении. Таким образом, явления здесь объясняются редуктивно в терминах чего-то большего. Явления имеют свою сущность вне самих себя в природе в целом.

Психология, напротив, рассматривает все явления, во-первых, как уже воспринимаемые, рассматриваемые, то есть в той мере, в какой они уже были интерпретированы и, следовательно, являются утверждениями “души”, а не естественными фактами или позитивизмом. Психологические явления абсолютно негативистские.

Они психологичны в той мере, в какой являются отрицанием “природы”. Против природы. И поэтому, во-вторых, психология рассматривает все явления как «я», и именно поэтому лев, например, является для психологии символом, психической идеей. Она имеет свою собственную глубину внутри себя, ту глубину, которую Юнг называл архетипической. Таким образом, мы видим здесь, кстати, как теория архетипов зависит от концепции явлений как «я».

Если феномен как прима материя — это “я”, то наше мышление должно быть «монистическим». Здесь нет места для двойственности, для идеи отношения между двумя. Есть только это, насущный вопрос. В нем есть все, что ему нужно, внутри него самого.

Но обратное этому состоит в том, что это Единое само по себе является переменчивым, utriusque capax, диалектическим, уроборическим союзом противоположностей. И, конечно, это может быть только диалектическим и переменчивым, потому что любая игра с Другим внешним исключена. Идея внешнего Другого позволила бы Меркурию сбежать или, скорее, уничтожила бы его переменчивую природу, позволив конфликтующим моментам его внутренней противоречивости распределиться на двоих. У нас были бы простые противоположности вместо непостоянной диалектики.

Исключение любого внешнего Другого не должно быть неправильно понято как активное, возможно, даже насильственное «обращение психолога против»… что, конечно, имело бы контрпродуктивный эффект, всегда логически поддерживая то самое Другое, против которого оно обращается. Нет, исключение является “патетическим”, пассивным, побочным эффектом чего-то другого: того факта, что все “либидо”, вся любовь, вся интенсивность преданности, перетекает в один образ под рукой (или каким бы еще ни был психологический феномен в реторте), так что все остальное просто забывается; на это не остается внимания; все дело в феномене, очарованном им. Таким образом, в конечном счете именно любовь превращает феномен в прима материю, в «я», во вселенную.

Отсюда, кстати, мы можем понять, почему во фрейдовском психоанализе напряженная работа с личным переносом так чрезвычайно важна, в то время как в юнгианском анализе это не так.

Психоанализ не оставил идею личности как субстрата; он цепляется за идею двойственности и идею физически существующих объектов (и то, и другое объединяется, но логически также разделяется в идее “объектных отношений»!). Оперируя идеей пациента и его или ее буквального Другого, терапевта, анализ переноса является ритуалом, посредством которого каждое психологическое явление привязывается к логике “личности” (даже “объекта”) и “субстрата” или “берется в плен”. Сознанию постоянно напоминают о положительном, буквальном существовании двух эмпирических людей в консультационной комнате. Анализ переноса-это ритуал, призванный синтаксически или логически подтвердить инаковость, внешность, позитивность или, наоборот, предотвратить падение сознания в неполноценность и внутреннюю бесконечность, в то же время семантически (часто отчаянно) пытаясь преодолеть эту внешность.

В юнгианском анализе, основанном на алхимическом духе, гораздо легче предаться сну или другому явлению и забыть о двух людях, находящихся за его пределами. Оба человека в кабинете для консультаций могут оказаться во сне в качестве третьего.

Перенос здесь понимается как проблема конъюнкции в рамках изменчивой, диалектической жизни одной прима материи объективной психики, а не отношения и взаимодействия между двумя эмпирическими личностями в консультационной комнате.

2. Обдумывая невроз

В этой книге невроз рассматривается с точки зрения души, логической жизни души. Она пытается развить психологическую концепцию невроза, и эту концепцию в строгом смысле слова «концепция». Речь идет о “логике метафизической болезни”.

Другой способ выразить то же самое состоял бы в том, чтобы сказать, что перед этой книгой стоит задача обдумать невроз, продумать его до конца. По причинам, которые станут яснее позже, невроз в гораздо большей степени, чем другие психические явления, требует от нас обдумать его, подойти к нему обдуманно, проникнуть в него концептуальным мышлением. Правильное мышление-это единственное средство, с помощью которого мы можем отдать ему должное, отдать ему должное, особенно в терапевтическом отношении.

Тезис о связи между душой и мыслью, на котором я здесь настаиваю, по общему признанию, необычен. Нормальная вещь в психологии-соединять душу с эмоциями, чувствами, желаниями, привязанностями, ранами и т. д. Но все эти реальности (или идеи), какими бы важными они ни были сами по себе и на своем месте, упускают суть невроза. Почему это так, как я уже указывал, станет ясно из дальнейшего обсуждения природы невроза в следующих главах. Может быть, здесь достаточно сказать в качестве упреждающего намека, что невроз-это логическое и интеллектуальное заболевание, в высшей степени коварное, хитрое, и его необходимо рассматривать на чисто структурном уровне (в отличие от личного уровня: люди как сущности, “объекты”, как их называют на психоаналитическом жаргоне). Мышление здесь, таким образом, означает не поддаваться впечатлению и не поддаваться внешнему (феноменальному) облику, который придает себе невроз, а видеть и понимать его основную структуру, или, скорее, поскольку “структура” создает неправильное впечатление статичной архитектуры, сложной логике маневра, происходящего под поверхностью, в качестве которой существует невроз.

Но это еще не все. В дополнение к необходимости понимания индивидуальных проявлений невроза наш проект размышления о неврозе также должен выходить за рамки всех индивидуальных невротических симптомов и механизмов во множественном числе и фокусироваться на неврозе в единственном числе. Нам нужно понять, что отдельные невротические заболевания имеют свою истину не сами по себе, а в неврозе как фактической реальности, неврозы, которыми страдают все разные пациенты, и все многочисленные невротические проявления являются лишь конкретными и частичными примерами. Многие невротики участвуют в неврозе, подобно тому, как в гораздо большем масштабе и измерении все живые существа являются индивидуальными представлениями “жизни как таковой”. Невроз, так сказать, распространяется на индивидуальные неврозы, но у каждого невротического индивида это невроз в индивидуальной форме. Невроз-это мысль, которая как мысль стала реальностью. Это живая и воплощенная (и, следовательно, существующая) концепция. И как таковая она, несмотря на свою распространенную реальность, сама по себе является неделимым целым. В конце концов, это психологическая реальность, выражение души, и мы не должны забывать об этом, культурное “учреждение”. Люди, которые становятся невротиками, — это просто место, где этот культурный институт реализует себя. Это проявляется в них, когда мы смотрим с эмпирической, причинной точки зрения, вероятно, потому, что они поддаются соблазну или восприимчивы к нему, поддаются ему в силу своей личной психической конституции, потребностей и желаний, а также жизненных обстоятельств. Институт невроза, как часть логики исторической эпохи, легко действует у некоторых людей в обществе, легче, чем у других.

Каким-то внешним образом это может быть на социальном уровне сопоставимо с тем, что в медицине называется locus minoris resistentiae организма.

Или это может быть сравнимо с тем, как в обществе определенные люди увлекаются текущими движениями, идеями, увлечениями и полностью отождествляют себя с ними, так что они теряют свою критическую дистанцию по отношению к ним, в то время как большинство других людей, возможно, также могут сочувствовать тем же тенденциям, не теряя, однако, своей собственной идентичности для них. Или о том, как некоторые люди впадают в наркотическую зависимость, в то время как другие этого не делают.

Невроз как существующее понятие не может быть объяснен персонализмом, точно так же, как “Я”, другое существующее понятие, не может быть объяснено персонализмом. Как концепция, невроз имеет свою собственную целостность. Это не что-то косвенное, не атрибут или случайность человеческой личности как субстанции. Как концепция, она сама по себе, если хотите, является “субстанцией».

Часто “думать” понимается как наше размышление о чем-то, наличие мыслей, идей, мнений по этому поводу. Но когда я говорю о желании думать о неврозе, я имею в виду нечто совсем другое. Я имею в виду наше мышление, в котором мы позволяем неврозу самому продумать свою собственную природу и истину и довести мысль о том, что это так, до самого конца.