Олег Телемский
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Уроборос адрогинен, в нем все противоположности соединены. Первое разделение происходит при переходе на стадию Великой матери. Следующую стадию Эрих Нойманн называет стадией отношений Великой матери и её любовника. Её любовником, в данном случае — символическим, является сознание.
В уроборическом состоянии отсутствуют не только границы «я», но и границы тела. Первобытный человек, пребывающий в состоянии participation mystique, как это назвал Леви-Брюль, видит птицу и говорит: «Я какаду». Он моментально отождествляется с птицей, которую видит. Границы внешнего и внутреннего на уроборической стадии очень расплывчаты. И что в начале, то и в конце: на самых высших этапах индивидуации эти границы тоже становятся расплывчатыми, но по-другому. И на самых высших этапах индивидуации вы тоже можете сказать, глядя на поразившую вас птицу: «Я какаду». Но при этом помимо безличного слияния останется недвижная, неизменная сущность.
В стадии Великой матери первая граница проводится между вашим телом, его функциями, и всем остальным миром. Ребёнок в период кормления грудью на первом году жизни очень плохо отделяет своё тело от тела матери. Он с ней слит. Мать для него — весь мир. Игрушки, погремушки, которые он видит, — это для него тоже тело матери. Затем происходит первое разделение: даже не «я как отдельный субъект», а «я как отдельное тело», всецело подчиненное, завороженное, очарованное Великой матерью. Здесь пути Нойманна и Фрейда радикально расходятся. Конечно же, в данном случае под матерью мы понимаем не конкретную, личностную мать, а всё бессознательное, являющееся матерью по отношению к порожденному сознанию, ещё бессильному, безвольному, только-только родившемуся. Оно часть этой Великой матери, потому что Эго возникает из бессознательного точно так же, как тело новорожденного возникает из тела матери. Она и мать, и убийца. Она и начало, и конец. И кроме бессознательного, кроме нуминозной, священной, пугающей, но больше чарующей фигуры Великой матери нет ничего. Есть только «я» со своим телом, но это тело мыслится как один большой фаллос, как инструмент, которым Великая мать осуществляет самооплодотворение.
Известно множество сюжетов о так называемых сынах-любовниках. Но самый яркий пример, конечно, — Аттис, оскопляющий себя в качестве жертвы Кибеле. Мистерии Кибелы были построены на том, что их посвященные ритуально себя оскопляли и, выбежав в город, предлагали своё отрезанное хозяйство первой встречной женщине со словами: «Возьми это, мне это больше не нужно».
Со стадией Великой матери связан режим эвфемизма. Это гипертрофированная склонность к использованию уменьшительно-ласкательных слов — как бы символическое возвращение в утробу. Наглядный исторический пример: созданная неким Кондратием Селивановым секта скопцов в дореволюционной России XVIII века. Раз есть то, что ввергает в грех, а в евангелии сказано: если тебя какой член искушает, отсеки, — значит, член надо отсечь. Фактически через пятнадцать веков импринт Кибелы возродился на территории царской России буквальным отыгрыванием мотива оскопления. Что известно про Кондратия Селиванова? Достаточно прочитать про его растраты. Естественно, он был арестован, мучим, пытаем. Чтото мифологизировано, что-то реально. Интересно, как он описывает пытки: ноженьки-то мои проткнули иголочками, да рученьки-то мои резали… И весь текст исполнен этого уменьшительно-ласкательного императива. Это постоянный крик: я только ребёнок, которого нежит, ласкает мать. Только мать здесь Иисус. Мать остаётся андрогинной: это может быть мужская, женская фигура, здесь абсолютно неважно. Важна функция абсолютной опеки, заботы, всеприятия, всепрощения, всевключения. От тебя требуется лишь оставаться её ребёночком. Ещё до Нойманна Юнг пишет, что невротик характеризуется тем, что он не в состоянии позволить себе полноценное, интенсивное сексуальное переживание, поскольку если он позволит себе это переживание, он символически изменит матери, перестанет быть только её любимым, балуемым, изнеженным сыночком. Вот это режим Великой Ужасной матери, в котором смешаны одновременно и крайние оргастические буйства — об этом тоже Нойманн пишет, — связанные с той же Кибелой. Эти буйства часто заканчивались ритуальным жертвоприношением так называемого «сезонного царя», избиравшегося на год. Через год его убивали, расчленяли тело и разбрасывали по полю. Это не осмыслялось как жестокость, как месть царю, наказание. Это было абсолютно естественное осуществление его предназначения: вот он побыл сыном-любовником Великой матери, а теперь его кровь становится спермой, оплодотворяющей землю.
И эти абстрактные мифологические параллели, казалось бы не имеющие абсолютно никакого отношения к нашему времени, к нашей психологии, прекрасно проливают свет на механизмы психических расстройств. Почему Фрейд так популярен? Почему его интерпретации, при их спорности, всё ещё находят отзыв? Почему психолог так или иначе вынужден работать с темой невротической привязанности своего клиента к матери? Если мы возьмем любой классический триллер, маньяк всегда инцестуозно привязан к матери, ради которой он совершает эти убийства. Очень рекомендую фильм Алехандро Ходоровски «Святая кровь». Этакая история становления маньяка и его последующего падения.
Ещё для этой стадии характерна абсолютная пассивность. То, что называется провиденциализмом. Ты абсолютно не властен над жизнью, ты абсолютно не властен над судьбой. Вот боженька, который тебе что-то посылает. Хочет — убьёт. Хочет — возвысит. Твоей воли как категории нет.
Есть очень сильный фильм «Пекло». Солнце угасает, и земляне посылают к нему корабль, который должен заставить Солнце разгореться. Некий сошедший с ума маньяк пытается убить всех членов миссии, потому что раз Господу угодно, чтобы Солнце погасло, значит, оно должно погаснуть. Вот этот инцестуозный гештальт. Ведь если посмотреть с более зрелой, героической позиции, почему не предположить, что Господу угодно, чтобы люди зажгли Солнце, раз они могут? Если бы Господу это было неугодно, у них не было бы такой возможности. Почему не предположить, что Господу угодно, чтобы ты проявил все свои возможности, способности, весь свой потенциал борьбы? Почему не предположить, что Господу угоден тот, кто сражается и обретает своё в битве?
Нет, на уровне Великой матери царит абсолютная пассивность, беспомощность, нейтрализованность этим состоянием. Я бы сказал, что этот момент зависания на стадии Великой матери особенно характерен для нашего русского сознания. Наш вечный русский авось, наше вечное русское «барину виднее, Господу виднее». Для России именно эта стадия наиболее болезненно проживаема, из неё наиболее сложно выходить.
В историческом масштабе стадия Великой матери сопряжена с появлением сельского хозяйства. Цивилизация охотников — это не цивилизация, это племена, сознание которых оставалось на уровне Уробороса. Охотник тождественен дичи, которую он настигает, он должен с ней отождествиться, чтобы её настичь. Когда охотников сменяют землепашцы, когда появляется культура сельского хозяйства, появляется идея цикличности: зима сменяется весной, поле засевается, урожай вырастает, собирается, поле снова засевается. Земля как Великая мать имеет власть дать или не дать этот урожай. Если у охотника есть, по крайней мере, сила его мышц, скорость, смекалка, то здесь ты просто сеешь семена. Какая будет погода, как пойдет процесс роста — от тебя вообще ничего не зависит.
Эту стадию можно назвать ещё цветочной, потому что Великая мать — это мать всех растений. Есть даже выражение: дети — цветы жизни. И действительно, на ранней стадии ребёнок подобен растению. Животное борется за выживание. Одно животное преследует другое. Охотник может преследовать волка, но волк может убежать. А есть животные, способные и охотника подкараулить. От растений не зависит ничего. Нет дождя — оно засохло. Пришел дровосек — срубил. Растение полностью, тотально пассивно.
И сознание на растительной стадии пассивно, оно полностью провиденциалистское, полностью подчинено этому циклу: я лишь сын своей матери, ничего больше, и от меня ничего не зависит. Трагедия в том, что такие люди, даже избежавшие психотического расстройства и адаптировавшиеся, но при этом оставшиеся в мире идеальных сыновей, идеальных детей Великой матери, — они долго не живут. Отсюда — романтизация ранней смерти: чем ты лучше, чем чище, чем меньше ты можешь испачкаться грязью этого мира, проявить какую-то активность, тем быстрее Великая мать забирает тебя обратно.
Какие ещё психические процессы сопряжены с этой стадией? Все расстройства, связанные с пищеварением. Булимия, анорексия. Кстати, такие неврозы наиболее сложно корректируются, для этого нужны годы. Я был знаком с юношей, неоднократно лежавшим в психиатрической клинике, он рассказал мне историю своего расстройства. В школе ему нравилась одна девочка. Он услышал, как эта девочка сказала другой девочке: «Он, конечно, хороший, но слишком толстый». Услышав эту фразу, парень перестал есть. День, неделю — до тех пор, пока его не начали кормить внутривенно. Вот оно, всевластие Великой матери. Абсолютная пассивность Эго, абсолютное отсутствие субъекта и полное подчинение этому началу.
На стадии Великой матери сознание мыслит себя всегда только частью группы. Здесь мы немного заглядываем на территорию второй работы Нойманна, на первый взгляд не связанной с этой. В «Глубинной психологии новой этики» Нойманн говорит о самом первом, самом примитивном, самом раннем уровне этического развития. Он определяет это как «групповую ответственность» и «этику козла отпущения». Групповую ответственность мы встречаем в Ветхом Завете: народ согрешил — народ покаялся. Отдельно взятый человек, субъект не является актором, действующим субъектом. Он — лишь часть инцестуозной матрицы, где он — сын-любовник некой одной всемогущей, неизменной Матери, раз за разом порождающей, выращивающей, самооплодотворяющейся и в момент самооплодотворения убивающей своего сына-любовника, чтобы родился новый.
В самых ранних египетских мифах о солнце считалось, что солнце каждый день рождается заново. Это новое солнце находит свой путь, и в конце пути его ждет огромная пожирающая пасть. Сожрав и переварив его, она рождает новое солнце. Есть записи случаев, когда в Древнем Риме люди испытывали страх, что на следующий день солнце может не родиться. Сознание, Эго обладало настолько слабым уровнем причинно-следственной связи, что считало каждое новое рождение солнца, каждый восход — всегда другим солнцем. Светило всегда пожирается Великой матерью и заново ею рождается. И в этом смысле роль сезонного царя понятна и проста: он должен в очередной раз оплодотворить собой Великую мать. И всё. Этакое «цветочное» состояние, идеал растворения. Нойманн это называл уроборическим мистицизмом.
Первым мазохистом был не Мазох, а Руссо, утверждавший, что цивилизация — это плохо, что дикари жили и живут в совершенно идеальных условиях, в раю, а всё, что сделала цивилизация, — это проклятие, зло, и необходимо вернуться к состоянию благородного дикаря. У него преобладала привязка к всесильной женской инцестуозной фигуре, могущественной Великой матери. В «Исповеди» он честно в этом признается.
Но самое интересное, что любой дикарь в своей мифологии имеет ровно тот же гештальт: вот когда-то в золотом веке коровы сами убивали себя и залезали к нам в рот, и не было ни москитов, ни зубной боли, а сейчас мы прокляты и изгнаны из рая. Эта фантазия о некоем потерянном рае — инцестуозное влечение назад, к состоянию, когда ты снимаешь с себя ответственность, ты больше ни за что не отвечаешь. Ты ребёнок в колыбели Великой матери. Одновременно ты её фаллос, которым она самоудовлетворяется и порождает нового ребёнка, поглотив, растворив тебя в себе. И это бесконечный круг.
Этот механизм раз за разом встречается в культуре. Толстовское прощение, дауншифтинг. Я читал материалы какой-то секты, где утверждалось, что вся культура, всё искусство — это зло, и нужно вернуться к прекрасной святой простоте, то есть раствориться в Великой матери.
Ещё до Нойманна Юнг в работе «Либидо, его метаморфозы и символы» говорит, что изначально разрушительное и злое в человеке инцестуозно ориентировано. Но это не сексуальный инцест, это инцест символический. «Мама, роди меня обратно» — вот фраза, наглядно выражающая идею матриархального инцеста, стадию Великой матери. Можно вспомнить песню «Наутилуса»:
Ты намного моложе, чем моя мать,
Но это всё равно — мы все одно племя.
Я видел мир, я вернулся назад.
Я хочу стать, кем был, пришло это время.
…
Открой мне ворота, откуда я вышел.
Понятно, что Кормильцев не мог читать Нойманна, он тогда ещё не был переведен. Но этот механизм регрессии, капитуляции через проживание символического инцеста универсален. Поэтому, действительно, все маньяки в триллерах — так или иначе жертвы инцеста. Всё злое хочет вернуться к досознательному состоянию, где ты ни за что не отвечаешь, где тебя как бы нет. Но это иллюзия, реальное сознание в матриархальном состоянии тотально беспомощно. Великая мать — как источник тотального удовольствия, так и источник тотального ужаса. Это ужас человека, сеющего хлеб: этот хлеб может вырасти, может не вырасти. От охотника зависит, настигнет он дичь или нет. А хлебопашец делает то, что должен, — и побьёт град его посевы или нет, от него не зависит. То есть это тотальный провиденциализм, тотальная покорность судьбе.
Я хочу попросить вас вспомнить свои состояния, связанные с первыми двумя стадиями сознания. Что для вас включение в Уроборос? Коллективное тождество? Некое растворение в измененных состояниях сознания? Какой-нибудь кошмар, сон? И что для вас матриархальная стадия? Вы можете вспомнить себя в очень раннем возрасте. От четырехлетнего ребёнка ничего не зависит. До года мы в Уроборосе полностью. От года до пяти-шести лет, а иногда и больше — это матриархальная стадия (при нормальном развитии в полной мере она заканчивается в подростковом возрасте). Осталось ли в вас что-то от этой стадии? Что для вас там ресурсного, позитивного? Опять же, все стадии амбивалентны. Лао-Цзы говорит: «Все мудры, я глуп, все зрячи, а я слеп. Но я ищу опоры у матери». Но его Великая мать — это всё Дао, это сама Бина. И он вроде бы тоже любовник Великой матери, но, в отличие от раннего сына-любовника, кастрированного Аттиса, повешенного Таммуза, в нем остается некое ядро. И это очень тонкое различие. Его зачастую очень сложно распознать, потому что в описаниях, свидетельствах самых высших и самых низших состояний используются те же самые метафоры, образы. И очень сложно отличить, где идёт регрессия и капитуляция, а где сознание входит в Уроборос, чтобы переродиться, трансформироваться.
Прежде чем рассматривать следующую стадию, я хотел бы кое-что рассказать. Фрейд был опровергнут, однако этого никто не заметил. И даже тот, кто опроверг Фрейда, во многом считал себя его продолжателем. Я говорю об антропологе Брониславе Малиновском, который исследовал психологию, быт, культуру туземцев островов Океании и сделал очень интересное наблюдение. Дело в том, что в культуре этих туземцев мужчина после свадьбы присоединялся к семье своей жены. И отношения выстраиваются таким образом, что отец воспринимается своими детьми не как отец в нашем понимании, а как кто-то вроде старшего брата. Он старше, он больше знает, больше умеет, но он такой же по статусу, по рангу. А настоящим авторитетом, главой семьи считается брат матери — дядя по материнской линии. И в этой культуре, причём как мифологической, так и низовой (шутки, прибаутки, анекдоты), двойственной фигурой, которую сознательно боготворят и уважают, а бессознательно обесценивают и желают устранить, является фигура дяди, брата матери, а не отца, как в нашей культуре. При этом тема инцеста там тоже представлена. Бронислав Малиновский приводит очень любопытное сравнение. Если кто-то говорит «ты имел свою мать», это считается оскорблением средней тяжести. Но если кто-то говорит «ты имел свою сестру», это оскорбление, способное привести к поножовщине.
Фрейд утверждает, что влечение к матери биологично. Ребёнок, сталкиваясь с первым пробуждением сексуальности, направляет её на самую важную для него женщину — свою мать, поэтому отца он хочет устранить, поскольку тот является его соперником. Мы видим, что в культуре Океании всё иначе. Отца никто не желает устранить, с ним никто не соперничает. Объект соперничества — брат матери. Но он не является сексуальным соперником, потому что для него его сестра — такое же табу, как для сына его мать. Темой соперничества является так называемое пространство коллективного сознания, авторитет, который Нойманн называет Мужским небом.
Таким образом, идея Фрейда о том, что биология — это судьба, что соперничество идёт исключительно за вожделеемую, но запретную мать, естественным образом опровергается.