Олег Телемский
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Сейчас мы переходим к третьей стадии — стадии Ужасной матери. Стадию Великой матери можно назвать стадией ребёнка: любой ребёнок находится на ней естественно, органично, и в этой стадии нет ничего плохого. Плохо, если в ней застревает взрослый человек, оставаясь всего лишь членом Великой матери. Стадию Ужасной матери мы можем соотнести с подростковым сознанием.
Вернемся к нашему кругу. Вначале у нас была на нем точка — уроборическое сознание. Точка чуть-чуть выросла, превратившись в область сознания, полностью подчиненного Великой матери. И внезапно эта область сознания ещё более выросла, условно говоря, заняв четверть круга. Но три других четверти остались столь же могущественны. Всё равно это сознание слабее бессознательного, слабее андрогинной отцовско-материнской структуры. Однако на уровне субъективного ощущения эта отцовско-материнская структура, которая казалась до этого прекрасным, божественным и неоспоримым авторитетом, стала определяться как нечто только негативное, пожирающее, кастрирующее, убивающее. И сознание оказалось в двойственной ситуации. Оно, с одной стороны, всё ещё полностью подчинено, заворожено всемогущим бессознательным, но при этом оно уже хочет независимости. Оно уже хочет быть, но оно не знает, как быть. И оно не обладает силой утвердить своё бытие по героическому сценарию. Можно сказать, что стадия Ужасной матери — это стадия «недогероя».
Поскольку само тело с его инстинктами тоже во многом принадлежит бессознательному, на этой стадии появляется очень сильный гештальт ненависти к телу, неприятия тела: тело как сосуд греха, как скверна, которой невозможно противиться. Представим себе безумный гормональный взрыв у подростка, который его непонятно к чему толкает, выталкивает его из идеального мира. И этот идеальный мир вдруг представляется сдерживающим, парализующим и при этом непреодолимым. Ты уже как субъект пытаешься быть собой, но твое тело всё ещё является для тебя врагом, чужим.
Стадия Ужасной матери очень сильно резонирует с гностическим гештальтом, рассмотренным на завершающей лекции первой ступени, когда весь мир, вся плоть, все законы — это тюрьма. И главная тюрьма — это твоя плоть, твои же инстинкты, с которыми ты ничего не можешь сделать.
И тело — враг, но враг больше, чем это тело.
Здесь появляется, как я назвал это, механизм «китайской мести». Что это такое? подневольный крестьянин обижен на своего мандарина, получил тяжёлое оскорбление. Он тайно ночью залезает в усадьбу, намыливает верёвку и вешается перед окнами хозяина, чтобы «омрачить утро господина мыслями о смерти и бренности бытия». Господин становится выразителем Ужасной матери. У крестьянина нет гештальта его убить. Убьёшь его — тебя тоже убьют. Казалось бы, почему нет, если тебе жизнь не дорога. У него нет гештальта сбежать, стать разбойником, как-то ещё изменить своё положение. Он убивает себя исключительно ради того, чтобы омрачить утро и день господина мыслями о неизбежной смерти. Это культурный механизм.
Само состояние подростка в девяноста процентах случаев — это состояние одержимости стадией Ужасной матери. Он бунтует против родителей, против всего, что они представляют, против всей их системы ценностей. Но при этом он не знает, как по-другому. И зачастую его бунт выражается через саморазрушительные гештальты: криминал, суицид. Самое большое количество самоубийств во все времена — среди подростков, среди тех, кто не справился с инициацией.
Эрих Нойманн приводит очень интересный культурный пример. Отто Вейнингер, начало XIX века. Этот молодой человек, еврей (вероятно, эта тема тоже для Нойманна значима), выкрест, написал одну-единственную книгу «Пол и характер». Книга стала бестселлером. Она сильно повлияла даже на наш Серебряный век. Её цитировали уважаемые люди, спорили, переосмысляли. Суть книги в том, что всё есть бинеры мужского и женского. Это правда, но при этом всё женское наделяется самыми чудовищными, самыми ужасными качествами. «Курица — не птица, баба — не человек». Женщина лишена морали, вместо морали у неё инстинкты. Женщина лишена разума, вместо разума у неё расчёт. И так далее. Рисуется тот самый образ Ужасной матери. Через полгода Вейнингер в своих записях обвиняет само еврейство в женственности. Первый еврей-антисемит, Гитлер его очень любил. Что он делает дальше? Правильно, он пускает себе пулю в висок, потому что само его тело женственно, оно есть материя, мать. Оно — враг. И по-другому он не может.
В стадии Ужасной матери тема саморазрушения, самодеструкции является преобладающей. Это абсолютно подростковый гештальт: я всегда буду против. То есть для утверждения своего бытия, для ощущения своей реальности сознанию жизненно необходимо существование Ужасной матери, против которой оно восстает.
Можно это считать синхронией, можно просто случайностью. Буквально перед сегодняшней лекцией в одном из чатов прислали фото татуировки, где изображена совершенно уродливая бабища с крестиком, похожая на Мизулину, и фраза: «Это норма». Кем надо быть, чтобы нанести эту татуировку? Это, с одной стороны, акт крайней ненависти к этой ужасающей, кастрирующей матери, но одновременно, нанеся это на себя, человек сделал это частью себя навсегда. Таковы все маргинальные субкультуры, выстроенные на отрицании, на противостоянии. Таковы все конспирологические, квазифилософские доктрины с параноидальным базовым гештальтом: есть некая всемогущая, всесильная структура, — хоть масоны, хоть рептилоиды, да кто угодно, — которая нас всех угнетает.
В стадии Великой матери тотальность идёт со знаком плюс. В стадии Ужасной матери тотальность остается почти той же, но меняется знак оценки — ставится минус. Весь мир против меня. Весь мир — мой враг, стремящийся любой ценой меня уничтожить. Вот тот самый гностический гештальт, с которого многое начинается. Но одно дело — начало, и это нормально. Другое дело, когда на этой стадии происходит зависание. Это невроз. Отсюда романтический идеал юного бунтаря, который обязательно должен умереть молодым. У Сергея Калугина есть фраза: «Как и ты, я надеюсь прожить чуть дольше, чем велит нам хороший вкус». Хороший вкус для бунтаря, для рокера — умереть молодым, умереть в схватке с Ужасной матерью.
В мифах стадия Ужасной матери представлена целым рядом борцов. Нойманн говорит нам о стадии борцов как о неких «предгероях» или «недогероях». Ипполит, сын Тесея, платонически влюблен в Артемиду и отвергает дары Афродиты. После чего Афродита внушает его мачехе Федре безудержную любовь к нему (снова эта тема Ужасной матери). И будучи оклеветан, он оказывается убит отцом. Египетского героя Бата пытается соблазнить жена его старшего брата. Чтобы доказать свою невиновность, он оскопляет себя. И конечно, очень интересно осмысляется Нойманном Нарцисс. Нарциссическая страсть к себе — это заведомо обречённая попытка к интроспекции. Но воли оказывается недостаточно, и Нарцисс влюбляется в себя эротически. Он пытается сопротивляться, отвергая нимфу Эхо, являющуюся зубом Великой матери. Но всё равно он оказывается уничтожен.
Существует целая серия таких недогероев-борцов. В чём отличие от предыдущей стадии? На предыдущей стадии действия нет. Адонис — цветок, он — самый красивый из юношей, возлюбленный Афродиты, убитый её любовником Аресом (Марсом). По более древним версиям, его убивает сама Афродита. Разделение архетипа на «плохой-хороший» — это уже процесс фрагментации архетипа с целью роста и развития сознания. Таммуз — сын-любовник Иштар, которого в конце концов ритуально вешают на сосне. Аттис ритуально оскопляет себя во славу Кибелы.
Борец как бы начинает сопротивление, но он ещё настолько слаб, что его сопротивление заведомо обречено. Оно обречено по предначертанному сценарию. Поэтому, как пишет Нойманн, борец всё равно отдаёт Ужасной матери то, что ей надо, — свой фаллос. Только отдаёт с ноткой вызова: мол, я таким образом противлюсь искушению.
Вся культура аскетизма очень во многом построена на захваченности стадией Ужасной матери. Плоть — грех. Мир — юдоль дьявола. Юнг в работе «Либидо, метаморфозы и символы» приводит исповедь Августина. Августин описывает, как, ещё до того как он стал христианином, друзья привели его на арену. Он пытался сопротивляться эмоциям толпы, но всё равно оказался захвачен яростью и восторгом от происходившего на арене. Он чувствовал одновременно ненависть к себе и беспомощность перед этой слепой силой, которая живёт и в его душе, и вокруг него. «Весь мир идёт на меня войной». Очень много примеров этого гештальта в культуре русского рока, в трагических смертях представителей этой культуры, которые чаще всего оказываются самоубийствами. Вышедший из окна Башлачёв, утопившаяся Янка — у неё в песнях тоже эти мотивы проскальзывают. Цой, который гибнет в автокатастрофе. По одной из версий, это тоже было этакое бессознательное самоубийство, словно что-то его подталкивало к самоуничтожению. Вот она, стадия Ужасной матери, стадия подростковости.
Предыдущие две стадии в большей степени связаны с психотическими, пограничными расстройствами. Полное падение в Уроборос — шизофрения. В ситуации Ужасной матери мы скорее имеем дело с неврозом. Я это ненавижу, я с этим борюсь, но себя вне этого не мыслю. Я мыслю себя только как тот, кто борется. И всё. Но за этой борьбой — скрытая теневая влюбленность, потому что Ужасная мать ещё не потеряла своего нуминозного очарования. Она губительна и одновременно привлекательна.
В переходные периоды эта стадия выходит на поверхность как в личности, так и в культуре. Если вы застали эпоху конца перестройки — начала 1990-х, вспомните ощущение от фильмов того времени. Есть слепая, страшная, калечащая, безличная система: воры в законе, серые волки в фильме про охранника Хрущева и т. д. Есть один герой, пытающийся что-то делать, как-то бастовать. Его неизбежно перемалывают. Он по сценарию обречён. Вот он, фатум борца, обречённого героя на стадии Ужасной матери: он гибнет, но при этом он, по крайней мере, боролся.
Чтобы выйти на другой уровень, борец должен осознать, что всё, что он ненавидит, с чем он борется, — в нём. И он не так уж беспомощен перед этим, он — субъект.
Проблема стадии Ужасной матери вот ещё в чём. Поймите правильно, мы все маги. Без исключения. Кто-то сильнее, кто-то слабее. Все мы своей верой создаём реальность. И есть такое понятие — слепые маги, чёрные маги. Если юноша вроде Отто Вейнингера искренне верует, что все бабы — суки, то он обречён притягивать в своё поле именно таких женщин, подтверждающих его образ мира. И даже если ему повезёт, он любую нормальную женщину превратит в суку за пару месяцев. Это сила магии, сила веры. Иисус сказал: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдёт». Вопрос только в том, во что люди верят и что они своей верой материализуют, что они своей верой отыгрывают. Поэтому невероятно сложно вывести из стадии Ужасной матери завязшего в ней субъекта. Он знает, что его преследует мир. Он знает, что всё женское убийственно и т. д. Он постоянно сталкивается с подтверждением. Если формирование человека проходит так, что всё в детстве, в подростковом возрасте подтверждает правоту этого борцовского мифа, то очень часто человек становится вечным борцом. Это уже даже не Уроборос, а собака, пытающаяся укусить свой хвост: она не может его укусить, не может вернуться в стадию Уробороса, но она вечно пытается это сделать.
Если вы — психолог, на вас будут автоматически проецировать Ужасную мать. Вам автоматически будут в рамках этой роли проективно приписывать намерения, интенции, гештальты Ужасной матери. Причём, действительно, вы будете видеть откровенно саморазрушительные проявления и вам будет хотеться эти проявления смягчить, убрать, трансформировать. Это очень сложный, очень кризисный режим работы.
Эта стадия мне очень хорошо понятна, потому что я в ней варился до двадцати лет. Если стадию Великой матери мне понять сложно, потому что у меня с четырех-пяти лет шло активное выталкивание из неё, раннее проявление Анимы, то как раз стадию Ужасной матери я на своей шкуре прошел. И что греха таить, и сейчас какие-то кусочки иногда вылезают, но гораздо меньше. На сайте выложен текст «История одного анализа» о том, как я работал под руководством некоего аналитика. Текст писался очень давно, с литературной точки зрения он слабый, но там очень хорошо показан механизм перехода из стадии Ужасной матери. Этот переход всегда осуществляется через смерть. Только эта смерть должна быть символической, когда ты, как в песне «Наутилуса», искал новых рук и был согласен даже на смерть. Перед главным событием мой жизни, пробуждением Кундалини, мне приснился сон. Я вхожу в дачный домик, куда я ездил в детстве, и туда пускают газ. И я знаю, что в этом домике умру. Но при этом понимаю, что так надо. Мне страшно, мне хочется выбежать. Я понимаю, что есть некая высшая воля, запрос Самости, проверка на мужество, на суверенность, и я должен там остаться. Я чувствую, как немеет тело, как замирает дыхание, весь этот процесс умирания.
Регрессия неизбежна. Нойманн пишет, что невозможно достичь отдельно взятой высоты и уже гарантированно никогда не возвращаться к предыдущим стадиям. Другое дело, что каждый раз возвращение чуть меньше, восстановление чуть легче и следующее достижение чуть больше. Самое страшное в стадии Ужасной матери — это субъективное ощущение, что всё безнадёжно, ничто не меняется, вы заперты в этом колесе, и это не закончится никогда.
Для меня прочтение Нойманна стало переломным. В тринадцать-четырнадцать лет мне приснился сон, что я нахожусь на какой-то поляне со своей матерью. Она пытается совокупиться со мной, и я при этом превращаюсь в пантеру. Я слышу женский голос: «Сопротивляйся, пока можешь». Это один из моих самых страшных кошмаров. Многие годы я пытался разобраться с этим сном, изучая Фрейда, потому что Фрейд говорил что-то про инцестуозное либидо. Фрейд в итоге не объяснил ничего. Всё объяснил Нойманн.
Обратите внимание: ещё один признак стадии Ужасной матери — это превращение в животное. Очень распространённый гештальт в мифах и сказках. Герой, борец превращается в животное. Не пей, Иванушка, козлёночком станешь. Кирка-Цирцея превращает путников своей отравленной едой в свиней. Артемида превращает Актеона в оленя. Раз за разом мы видим, что это прямое столкновение с Ужасной матерью заканчивается для сознания, для Эго превращением в животное без возможности реинтеграции в человеческий образ. Нужно быть героем, как Одиссей, чтобы не только не превратиться в животное с Цирцеей, но ещё сделать ей ребёнка и после этого продолжить своё путешествие. Но это уже героическое сознание.
Пока сознание не достигло героического уровня, любое столкновение заведомо проигрышно. В самом проигрыше будет красота, человек сам будет хотеть этого проигрыша. Он сам выстроит свой сценарий, чтобы красиво погибнуть. Это мифология берсерков. Это тёмный германский мистицизм. Тема гибели богов, Рагнарёка, который невозможно отменить. В этом и красота, что он неизбежен и что последняя битва будет самой жестокой, самой неистовой, в ходе неё каждый проявится во всей своей полноте. Это патриархальная стадия Уробороса, но на самом деле здесь в ядре тоже находится фигура Великой матери, потому что в германской мифологии очень мало образов Анимы. Только Гёте начинает их привносить в «Фаусте»: Гретхен, Елена. Аутентичная германская мифология — это любовь и война. Там женские образы скорее принадлежат к сфере Великой матери. Кастрирующая, убивающая Брунгильда. Всё неизбежно идёт к катастрофе.
Вернуться к началу: Горизонты внутренней бесконечности. По лекциям второй ступени Суверенного Юнгианства