Сборник работ
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Перед вами — сборник средневековых текстов, посвящённых искусству памяти. На протяжении нескольких веков это искусство считалась необходимым для представителя высших классов общества — и вместе с тем непристойным, еретическими и колдовским умением; последнее убеждение и привело к его запрету и вытеснению из образования в пуританское Новое Время. Методы, благодаря которым наш ум способен запоминать священные и возвышенные тексты, неотделим от эротического и воинственного пафоса, и великие маги и великие святые шли по одному пути. И самое главное: искусство памяти нужно не только для того, чтобы наполнить разум томами прочитанных книг — но также чтобы достичь идеала полимата: мыслителя и актора, стремящегося к мастерству во многих областях ради того, чтобы в одной обрести истинную гениальность.
Многие из трактатов в книге впервые доступны для читателя. Среди авторов: Албьерт Великий, Гуго Сен-Викторский, Аллан Лилльский, Фома Аквинский, Яков Публиций, Иоанн из Метца и другие.
Общее вступление
Мэри Каррутерс и Ян М. Циолковский
Эта антология посвящена методам искусства, которые многим покажутся сегодня не просто устаревшими, но даже ошибочными: как наша собственная память может считаться результатом искусства? Более того, почему она вообще должна? В общеупотребительном значении слово «память» подразумевает «склад», в котором сокрыты ощущения и факты. Мы можем сравнить воспоминания, хранящиеся в наших головах, с ценностями в сейфе банка, которые постепенно покрываются пылью и грязью (как в плохом сейфе), портятся из-за крыс и плохого воздуха, пока, в конечном счете, не исчезнут вовсе. Это довольно интересная мыслительная модель, поскольку она предполагает, что наши воспоминания преимущественно представляют собой пассивное выражение испытанного нами опыта, который мы можем воспроизвести в неизменном виде в любой момент. Идея о том, что, вспоминая, мы фактически создаем (и переделываем) наши воспоминания, кажется постыдным допущением того, что память, подобно живописи или поэзии, может «лгать».
И все же ни для кого не секрет, что польза памяти (в том числе доказательство того, что она существует), состоит в осознанном вызове воспоминаний. Воспоминание не пассивно, оно активно затрагивает волю и разум человека; оно часто определяется как форма размышлений. Кто-то рассматривает эту деятельность в пространственном отношении, как будто воспоминания хранятся в различных местах и должны быть собраны вместе, чтобы о них вспомнили, «увидели» снова и осознали их присутствие. (Современные снимки мозговой активности, связанные с размышлением и воспоминанием, позволяют заключить, что пространственная модель может действительно отражать на определенном уровне то, что именно происходит с точки зрения нейропсихологии человеческой мысли, хотя эти методы и анализы еще слишком грубы, чтобы в полной мере продемонстрировать, насколько эта модель нейрологически верна). Согласно пространственной модели, хранимые воспоминания — это материал познания, результат действий познающего (однако этим результат не ограничивается) по поиску и сбору «образов» внутри разума.
Древние и средневековые писатели признавали, что память, о чем нам сейчас также известно, обладает двойственным аспектом хранения и воспроизведения. Наиболее популярная модель человеческой памяти сравнивала ее с табличкой или пергаментом, на котором пишет человек. Воспоминание представляло собой процесс составления, буквально сбора материала из различных источников, для хранения в одном месте. Предположение о том, что человеческие воспоминания можно создать и даже видоизменить, подчеркивается в самом определении памяти. Совершенно не пассивный и, следовательно, (по крайней мере, возможно) не нейтральный, процесс создания воспоминания считался активным видом деятельности, даже искусством с соответствующими техниками и инструментами для создания этичного, полезного продукта.
Наша антология включает в себя некоторые из инструментов, которые в Средние века считались полезными для создания воспоминаний. В ней представлены слова и картинки, так или иначе связанные с формированием мыслей и воспоминания. В словах можно встретить много картинок, а в картинках — много слов. Более того, не всегда понятно, когда заканчивается одно и начинается другое, поскольку многие картинки представляют собой визуальные каламбуры и изображения слов, а многие слова — это вербальные изображения и рисунки. В образованных культурах Средневековья (все материалы, представленные здесь, были созданы в грамотных, даже академических кругах для ознакомления и использования) такое сочетание способов передачи, в особенности визуального и вербального, было довольно популярным. Они не только влияли на другие «объекты» мирского и духовного характера (т.е. обладали своего рода демонстративным «содержанием» в нашем понимании этого слова), но и считались основными инструментами формирования мысли. Таким образом, слова и рисунки выполняли, прежде всего, познавательную функцию, помимо непосредственного содержания. Действительно, многие иллюстрации в данной книге намеренно нераспознаваемы, чтобы подчеркнуть их познавательную роль.
“Memoria” — это монашеское название для познавательное ремесла, искусства сочинительства. Результат сочинения зависел от «хорошо организованной», надежной памяти, составлявшей основу риторического образования в Античности, базовых знаний в языковом искусстве, приближавшем человека и гражданина к совершенству (paideia). Основатели раннего монашества — например, Аврелий Августин, Иоанн Кассиан и Иероним Стридонский — получили именно такое образование и способствовали его влиянию на «изобретение», построение речи с отсылкой на священные тексты, которые на протяжении столетий почитались в иудаизме и позднее среди Отцов раннего христианства в Сирии, Палестине и Египте. Эти первые монахи называли свою практику размышлений mnem¯ e theou, «памятью Бога», достижимой (однако всегда¯ не полностью) с помощью ряда установленных практик, которые включали в себя соответствующие позы, чтение наизусть фрагментов из священных писаний и «изображения» (как реальные, так и воображаемые), использовавшиеся для воссоздания определенных эмоциональных этапов на пути к божественному theoria,¯ «видению». В то время как их размышления, как правило, начинались с дословного повторения отрывка из текста, предполагалось, что в дальнейшем он будет расширен до некоей молитвы. Как писал Гуго Сен-Викторский в начале XII века, «Размышление есть мышление, связанное с согласием, каковое тщательно исследует причину, источник, направление и пользу всякой вещи. Размышление берет начало в чтении, но не ограничивает себя его правилами и предписаниями. Чтобы созерцать истину, ему нравится пробегать открытые пространства… размышление любит связывать повсюду причины вещей… Следовательно, точка отсчета в учении пребывает в чтении, его полнота — в размышлении, потому что, если любим мы мыслить и если решились посвятить себя размышлению, то оно научит нас восхитительной жизни, и в вышних будет исполнено утешения»[1].
Таким образом, будучи искусством, память в Средние века прежде всего была связана с творением, а не с сохранением. Средневековая memoria принимала «изобретательскую» функцию человеческой памяти как должное и поддерживала ее. Действительно, практиковавшие ремесло памяти (как и все другие) использовали ее для создания нового: будь то молитвы, размышления, проповеди, иллюстрации, гимны, истории и поэмы. Изучающие искусство и литературу долгое время отмечали удивительно образный и эмоциональный характер произведений средневекового искусства. Обычно это связывали с «деревенским» мировоззрением аудитории. Однако настоящая причина этой особенности может лежать в методах, которые использовались для создания подобных работ. В этом случае наглядность необходимо понимать не как снисходительность по отношению к неотесанным умам, а как творческое проявление размышления, первостепенной задачи художника на этапе планирования работы, будь то молитва или картина. И мощный эффект, который эти изображения, музыка, истории сохраняли на протяжении столетий, как результат умственного труда их создателей, лишь доказывают это.
Большая часть материала в этом издании была собрана с учетом того, что авторам необходимо было в письменном виде представить то, что изначально передавалось в устной форме: проповеди, молитвы, учебные лекции и беседы. Все они были записаны в XII веке или позднее, в период распространения грамотности на западе Европы. По сравнению с предыдущими пятью столетиями, больше людей могли обратиться к письменным текстам, а торговля все чаще осуществлялась с использованием письменных документов. И все же повышение уровня грамотности населения в значительной степени было связано с ростом «уважения» к местным диалектам, что привело к повышению (не понижению, как мы могли бы ожидать) интереса к memoria и работам, связанным с ее практикой. В позднесредневековой Европе был период повышенного интереса населения всех слоев к творческим работам разного рода, даже по современным меркам. Как мы знаем из различных источников, «Рассказ Батской ткачихи» Джеффри Чосера, написанный на разговорном языке, имел огромную популярность. По одному важному случаю монах-доминиканец Уильям Йордан (ум. после 1366 г.) на протяжении недели очаровывал своими проповедями жителей Лондона. Другой монах, Джордано Пизанский (ум. в 1310 г.), во время Великого поста читал молитвы пять раз в день сорок дней подряд перед огромной толпой на площади у базилики Санта-Мария-Новелла, Флоренция. Кроме того, как духовенству, так и мирянам рекомендовалось регулярно совершать личные моления, включая молитвы, размышления, испытания совести, вдумчивые и осознанные. Создание подобных личных молитв стало еще одной важной задачей memoria. На самом деле, искусство памяти и исповедь в позднем Средневековье были настолько тесно связаны друг с другом, что некоторые работы XVII века, названные «искусство памяти», посвящены исключительно испытанию совести. Эти две задачи — составление проповедей и размышлений для чтения перед аудиторией и создание частных молитв — во многом определили развитие средневекового ремесла памяти в том виде, в какой оно представлено в данной книге. Лишь наиболее ранний из наших авторов, Гуго Сен-Викторский (ум. 1141 г.), писал исключительно для духовенства, живущего по правилам монашества, в том числе для послушников его собственного ордена августинцев-каноников.
Основные принципы memoria
Поскольку memoria во многом представляет собой искусство сочинительства, основными критериями для ее материала были гибкость, надежность и легкость в составлении новых моделей и форм, а основными приемами в работе с этим материалом были разделение и сочетание. Грамматик IV века Юлий Виктор, чьи работы были особенно популярны в начале Средних веков (и на кого, в свою очередь, оказал большое влияние автор I века Квинтилиан), писал, что memoria — это «устойчивое умственное понимание вещей и слов с целью изобретения». Чтобы обеспечить надежность материала, его сперва делят на divisiones или distinctiones. Далее эти сегменты мысленно помещают и запоминают в легко воспроизводимом порядке, например, численном или алфавитном. Таким образом уменьшается вероятность ошибки, поскольку, если фрагменты надежно связаны между собой в определенном порядке (один, два, три и т.д.), ничего нельзя пропустить или забыть. Каждый сегмент должен быть «коротким» (brevis), не больше того объема, который может охватить мысленный взгляд за один раз (conspectus). Это требование отвечает тому, что современные психологи называют «кратковременная память» (или «рабочая память»), объем которой определяется как «7±2» единицы[2]. Путем усвоения цепей подобных сегментов в памяти, можно запомнить и затем точно воспроизвести довольно длинный текст (например, весь Псалтирь или «Энеиду»), как в оригинальном порядке, так и в перестроенном или урезанном виде, достаточно лишь вспомнить определенные цифровые последовательности. Подобная нумерация небольших фрагментов длинного текста, конечно, подходит для глав и стихов. Предисловие Гуго Сен-Викторского к его библейской хронике как раз подробно описывает работу данного метода.
Таким образом, разделение материала на distinctiones ради проповедей — способ не столько объективной классификации, сколько удобной «перестановки» и «ориентации» в собственном сочинении. Простая и жесткая схема упорядочивания — необходимый инструмент в работе оратора, поскольку она отмечает главные (или исходные) моменты, подобно тому, как сегодня с этим справляются выделения в тексте. Для меня, как для оратора, она позволяет отвлечься от основной мысли, сделать спонтанное риторическое отступление, потому что я всегда знаю, «где я нахожусь» в собственном тексте, не как попугай (который бездумно повторяет, не понимая «где» он), а как опытный портовый лоцман, узнающий ориентиры.
Принцип разделения дополняет сбор и накопление. Каждое новое сочинение может также рассматриваться как место хранения отобранного материала. Само понятие «чтение» на латыни произошло от понятия «собирания». Корень латинского слова legere означает «собирать, избирать, выбирать и т.д.» Греческий глагол lego¯ имеет похожий спектр значений: от «положить» что-то или «лечь спать» до «расположить [объекты] по порядку», следовательно, «собрать, выбрать», «соотносить», «говорить намеренно». Название одного уважаемого и почтенного типа древней и средневековой энциклопедии созвучно с этими тесно связанными глаголами: florilegium, «собрание цветов» (похоже на «чтение цветов»), собрание высказываний, афоризмов и историй из более ранних работ, иногда процитированных (мнемонически небольшими фрагментами), но чаще пересказанных вкратце. Среди наиболее известных можно упомянуть “Dicta et facta memorabilia” Валерия Максима (I век н.э.), но есть и другие примеры. Действительно, предшествующая современной энциклопедия сама по себе представляет своего рода памятку, цветы (большого) текста, собранные в определенном порядке для быстрого и точного воспроизведения в случае составления нового текста. В конце концов, и по сей день это главная задача энциклопедий.
Используемые схемы разительно отличаются друг от друга. Только в этой книге содержатся примеры с архитектурным планом и частями крупного и полностью воображаемого сооружения (Ноев ковчег), перьями шестикрылого серафима, частями пятиэтажного дома с пятью комнатами, столбцами диаграммы, камнями в стене городской башни, лестничными ступенями, рядами сидений амфитеатра и картой мира. Сады также были популярны, в их средневековом исполнении, с упорядоченными клумбами лекарственных трав и фруктовыми деревьями, окруженными стеной. Без сомнений, сады стали популярны у монахов и более поздних писателей благодаря Песни Песней, выдающегося текста о мистических размышлениях. Также использовались и другие библейские структуры: Скиния, описанная в Исходе, Храм, описанный в 3-ей книге Царств, Иерусалимская крепость, представленная Иезекиилем, и Небесный город из Откровения. Сейчас мы никогда бы не подумали представить энциклопедию знаний в виде плана Ноева ковчега, но для духовенства, которому этот текст был знаком как для нас алфавит, почему нет? Эта простая (пусть и большая), четко составленная (пусть и воображаемая) постройка, в которой присутствует множество полезных отсеков с прямым проходом между ними, своего рода карта-основа для организации необходимых материалов (res на латыни), по мере отбора из многообразия опыта, в том числе, конечно же, книг, музыки и других искусств. Таким образом, в ходе идеального средневекового образования помимо огромного количества фрагментов из духовных и классических текстов, от человека требовалось знание большого объема образных схем, в которые их можно встроить, чтобы «ограничивать» или «достраивать» в новые сочетания по мере необходимости.
Пространственная память
Эти изображения-схемы часто рассматривались как «картинки» (picturae), «нарисованные» в голове и необходимые для составления текста. В своем важном труде «Новая поэзия» (“Poetria nova”, с намеком на «старую» поэзию Горация), который он написал в самом начале XIII века, Джеффри Винсауфский рассказывает, что поэту следует приступать к сочинению по примеру архитектора. «Измерительная линия его сердца» (45) определяет всю работу в целом. «Пусть внутренний компас разума сперва обведет весь объем материала. Пусть определенный порядок заранее наметит, в какой точке перо возьмет свой курс, или где поставит свой Кадис [внешнюю цель и границу]. Как мудрый работник, он соберет все полотно внутри цитадели разума» (55–59)[3]. Такие композиционные тропы — измерительная линия, внутренний компас, карта, полотно — это не просто красивые метафоры. Они призваны вызвать в памяти категории способов собирания и изобретения, о которых мы уже упоминали.
Изображения дают «изобретающему» воспоминанию определенное место. Основа природы риторической memoria, которой слишком часто не уделяют должного внимания современные ученые, заключена в том, что для выполнения своей работы воспоминаниям необходимо «пространство». Древние учения, касающиеся этого вопроса, подчеркивают для аспекта, которые на практике мало в чем сходны. Первый — это идея, известная в Средние века преимущественно благодаря работам Аристотеля, которая определяет воспоминания во времени, относя «к прошлому»[4]. Аврелий Августин (354–430 гг.) в «Исповеди» и других трудах также говорил о временной природе воспоминаний, размышляя о том, как наш разум воспринимает время. Однако он подчеркивает, что действие запоминания происходит только в настоящем. Другое распространенное предположение, в частности в риторических учениях, заключалось в том, что памяти необходимо место, и что она обладает пространственной природой.
Философ-схоласт и монах-доминиканец Альберт Великий (ум. в 1280 г.) был убежден в том, что пространственная модель памяти важна для процесса мышления. Альберт отмечал, что «место — это нечто, что сама душа создает для хранения образов» (“De bono”, Tractatus 4, Q. I2, art. 2, resp. 6; в переводе Carruthers, “Book of Memory”, 277). Чтобы подтвердить свое предположение, он обращается к комментарию Боэция к «Исагогике» Порфирия, одному из основополагающих текстов о логике в средневековой традиции: «Все, что рождено или создано, существует в пространстве и времени». И образы, которые хранит память, тоже относятся к этим созданиям. Однако их временная природа, принадлежность к прошлому, не позволяет отличить одно от другого, ибо «прошлость» — их общее качество. Таким образом, чтобы вспомнить что-то конкретное, необходимо сконцентрироваться на том, что отличает одно воспоминание от другого, в частности на особенности, указывающей его «место», поскольку только оно однозначно определяет воспоминание в разуме и позволяет вновь его «найти» (изобрести).
Человеческий разум лучше всего знает те вещи, которые одновременно упорядочены и отделены друг от друга, поскольку «подобные вещи более ярко отпечатаны в нем и сильнее влияют на него». Альберт выделяет две особенности: solemnis и rarus, «упорядоченность» и «обособленность» друг от друга (Carruthers, “Book of Memory”, 277). Это не реальные свойства, а предполагаемые, если можно так выразиться. Альберт Великий считал, что мнемонические места полностью прагматичны. Это скорее мысленные схемы, а не объекты. Они могут подразумевать сходство с существующими объектами (крыло, башня, сад), однако они ненастоящие. Их следует рассматривать как вымышленные устройства, которые разум создает сам, чтобы вспомнить.
Это мысленное «пространство» ассоциативно связано с определенным содержанием, «через аналогию, перенос или метафору, например, для “радости” самым близким местом можно назвать монастырский двор (pratum), для “немощи” — лазарет (infirmaria) или богадельню (hospitalis), а для “справедливости” — зал суда (consistorium)» (Carruthers, “Book of Memory”, 277). Таким образом, то, что мы бы назвали аллегорической связью и стремились бы привязать к некоему реальному содержанию (даже если «реальность» в этом случае не материальная, а понятийная), Альберт понимает, прежде всего, как удобство, необходимое в связи с эпистемологическим условием того, что ни одно человеческое существо не может обладать непосредственным знанием о каком-либо «объекте». Предполагается, что все знания человека зависят от памяти, поэтому они все хранятся в виде образов, фикций, собранных в мысленных «местах», и перегруппируются в новых местах по мере того, как мышление собирает их вместе.
Эмоция и память
Воспоминания сами по себе представляют собой аффекты в душе и разуме. Античная философия наделяла память эмоциями, утверждая, что каждое воспоминание содержит в себе определенную эмоцию. Таким образом, воспоминание — это в значительной степени физиологическое, телесное явление. Стоит также отметить отсутствие такого понятия как «воспоминание, лишенное эмоций». В соответствии с представлениями первых философовсхоластов Аристотель учил, что каждое воспоминание состоит из двух аспектов: «сходство» или «образ», видимый в природе (simulacrum), и эмоциональный отклик или окрас (intentio), который «прикрепляет» определенное воспоминание к одной (как минимум) сети существующего опыта человека. Память работает через ассоциацию. Следовательно, она обладает особыми индивидуальными взаимосвязями, не универсальными — хотя и они доступны для нее. Логика памяти, по своей сути, «своевольна»: она зависит от опыта человека (в том числе того, что он узнал), желаний и, прежде всего, воли. То есть воспоминания, как и творческое мышление в целом, во многом подвержено влиянию воли и желания…
[1] Hugo de Sancto Victore, Didascalicon 3.10: “Meditatio est cogitatio frequens cum consilio… principium sumit a lectione, nullis tamen stringitur regulis aut praeceptis lectionis. delectatur enim quodam aperto decurrerre spatio, … et nunc has, nunc illas rerum causas perstringere. … unde fit ut maximum in meditatione sit oblectamentum”.
[2] Это число было выявлено психологом Джорджем А. Миллером в результате экспериментов, некоторые из которых были проведены в Лабораториях Белла. Они помогли определить оптимальную длину личного телефонного номера. Для запоминания подобных последовательностей (которые необходимо точно воспроизвести в самых разных обстоятельствах) важны не только сами цифры, но и их группировка (например, две группы по три цифры каждая, или четыре группы по две цифры каждая, или группа из трех и группа из четырех цифр, и т.д.). См. G.A. Miller, “The Magical Number Seven, Plus or Minus Two”, Psychological Review 63 (1956): 81–97. Последующие исследования позволили раздвинуть границы рабочей памяти, но не более чем 10 единиц для большинства людей. Связь работы Миллера с пониманием средневековых мнемотехнических принципов «разделения» и «сочетания»: Carruthers, Book of Memory, 80–107.
[3] Перевод отрывков Margaret F. Nims (Toronto: Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 1967), полный текст: Edmond Faral, ed., Les arts poetiques des xiie et xiiie´ siecles (1924; rpt. Paris: Champion, 1962).`
[4] Аристотель, «О памяти и воспоминании» 449b 22–23, а также заметки и комментарии Сорабджи, “Aristotle on Memory”. Другое упоминание этого отрывка в связи со взглядами Аристотеля на mnem¯ e и anamn¯ esis (воспоминание) см. Julia Annas,¯ “Aristotle on Memory and the Self”, Essays on Aristotle’s De Anima, ed. Martha C. Nussbaum and Amelie Oksenberg Rorty (Oxford: Clarendon Press, 1992), 297–311. Как´ отмечает Аннас (298), греческое слово mnem¯ e — более общее; в нем Аристотель вы-¯ деляет два независимые умственные активности: хранение, которое он также называет mnem¯ e («память о прошлом») и воспоминание, которое он обычно называет¯ anamnesis. Но даже в этом труде он использует слово mn¯ em¯ e для обозначения обоих¯ понятий. Популярное среди монахов выражение mnem¯ e theou, «память Бога», долж-¯ но быть добавлено к уже сложному набору средневековых вариантов связи памяти и прошлого. Анализ споров среди философов, касающихся памяти и «прошлого» см. Coleman, Ancient and Medieval Memories. В обзоре этой книги для “London Review of Books” (14 May 1992) Аннас подчеркивает важные понятийные различия (которые не очевидны у Аристотеля) между «прошлым» как «прошлым» или «моим прошлым». Поздняя классическая и средневековая мысль монахов, как правило, рассматривала «прошлое» как «мое прошлое», то есть пережитое мною ранее, в том числе и то, что я узнал в школе. Согласно данной модели ни одно воспоминание здесь нельзя назвать «нейтральным». Однако понятие «прошлого» предполагает независимый объект, который может быть описан нейтрально.