Реймонд Клибански, Эрвин Панофски, Фриц Заксль
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Часть I. Понятие меланхолии и его историческое развитие
В современной речи слово «меланхолия» используется для обозначения одного из нескольких, и довольно различных, состояний. Оно может означать психическую болезнь, которую главным образом характеризуют приступы тревоги, глубокая депрессия и усталость — хотя в недавнее время этот медицинский термин начал исчезать. Оно может говорить о типе характера — обычно связанного с определенным телосложением — что, наряду с сангвиником, холериком и флегматиком, формирует систему «четырех гуморов», или «четырех комплекций», как говорили раньше. Также это слово может относиться к кратковременному состоянию ума, иногда болезненному и удрученному, а иногда просто слегка задумчивому или ностальгическому. В данном случае оно обозначает чисто субъективное настроение, которое по принципу переноса можно применить к объективному миру, так что мы с легкостью можем говорить о «меланхоличном вечере», «меланхолии осени» и даже, как шекспировский принц, о «меланхолии Мурдфильских болот».
Глава 1. Меланхолия во врачебной литературе Древности
1. Учение о четырех гуморах
В вышеуказанном порядке — не обязательно друг за другом и часто соседствуя рядом — эти различные значения развивались на протяжении более двух тысяч лет. Хотя новые смыслы приходили, старые значения не всегда уступали им дорогу; в общем, в данном случае происходило скорее параллельное сосуществование, нежели распад и метаморфозы. Изначальной основой для этих обозначений послужило довольно буквальное представление о весьма конкретной, видимой и осязаемой части тела, «черной желчи» (arta bilis, μέλαιηα χολή, μελαγχολία), которая, наряду с флегмой, желтой (или «красной») желчью и кровью, входила в состав Четырех Гуморов. Эти гуморы, как считалось, соотносились с космическими элементами и периодами времени; они контролировали все бытиё и поведение человечества и, сообразно их сочетанию, определяли характер индивида.
Sunt enim quattuor humoresin homine, qui imitantur diversa eiementa; crescunt in diversis temporibus, regnant in diversis aetatibus. Sanguis imitatur aerem, crescit in vere, regnat in pueritia. Cholera imitator ignem. crescit in aestate, regnat in adolescentia. Melancholia imitatur terram, crescit in autumno, regnat in maturitate. Phlegma imitatur aquam, crescit in hieme. regnat in senectute. Hi cum nec plus nec minus iusto exuberant, viget homo.
[В человеке есть четыре гумора, что подражают различным элементам; они возрастают в различные времена, властвуют над различными возрастами. Кровь подражает воздуху и возрастает весной, властвует над детством. Холера подражает огню, возрастает летом, властвует над юностью. Меланхолия подражает земле, возрастает осенью, властвует над зрелостью. Флегма подражает воде, возрастает зимой, властвует над старостью. Ежели они соразмерны, не малы и не изобильны, то человек процветает.]
В этих четких и скупых предложениях раннего средневекового натурфилософа, нам представлена древняя доктрина Четырех Гуморов. Эта система задавала тон физиологии и психологии практически до современности; так как «гетеродоксальные» школы Античности, противостоявшие гуморальной патологии, ушли в забвение или слились с этим учением благодаря эклектикам второго века, в особенности Галена. Точно также, долгое время никто не прислушивался к возражениям Парацельса.
Эта система смогла обрести такое преимущество благодаря сочетанию трех весьма древних (и, хотя бы отчасти, характерно греческих) принципов:
- Поиск простых первичных элементов или качеств, к которым можно свести сложные и кажущиеся нерациональными структуры макрокосма и микрокосма.
- Потребность отыскать числовое выражение для этой сложной структуры телесного и духовного существования.
- Теория гармонии, симметрии, изономии и любых других понятий, которыми люди решили выразить именно ту совершенную пропорцию в частях, материалах или свойствах, что греки вплоть до Плотина всегда считали необходимым условием для всякой ценности, моральной, эстетической или гигиенической.
Таким образом, в поисках происхождения гуморальной теории, мы должны вернуться к пифагорейцам, не только по той причине, что почитание чисел в целом обрело свое высшее выражение именно в пифагорейской философии, но более конкретно потому, что пифагорейцы называли число четыре особенно значимым. Они клялись четверкой, «что содержит корень и источник извечной природы»; не только природа в целом, но и рациональный человек в частности, по их мнению, управлялся четырьмя принципами, расположенными в мозге, сердце, пупке и фаллосе соответственно. Даже душа впоследствии стала четырехчастной, включив в себя интеллект, понимание, мнение и восприятие (νοῦς, ἐπιστήμη, δόξα, αἲσθησις).
Сами пифагорейцы не развили учение о четырех гуморах, но они подготовили почву для возникновения ряда тетрадических категорий (таких, к примеру, как уже упомянутые земля, вода, воздух и огонь; весна, лето, осень и зима). В этой системе, когда она сформировалась, четыре гумора легко нашли бы себе место. Кроме всего прочего, они определяли здоровье как равновесие разнообразных качеств, а болезнь как доминирование чего-то одного — такое представление оказало поистине большое влияние на гуморализм. Алкмеон Кротонский, пифагорейский врач, живший примерно в 500 гг. до н. э., утверждал, что «равенство прав (ἰσονομία) между качествами (δυνάμεις) влажности, сухости, холода, жара, горечи, сладости и остальными, сохраняет здоровье, но власть одного из них (μοναρχία) вызывает болезнь»; он же свел представление о здоровье к единой формуле «хорошо сбалансированной смеси качеств» (σύμμετρος τῶν ποιῶν κρᾶσις). Если Алкмеон оставил неизвестным количество и природу тех качеств, чья изономия приводит к здоровью («влажности, сухости, холода, жара, горечи, сладости и остальными»), то Филолай совершил следующий шаг к гуморализму, обозначив число четыре как «принцип здоровья» (ὑγιείας ἀρχή).
Появление полновластной доктрины гуморов требовало, однако, трех следующих условий. Во-первых, пифагорейцы почитали четверку как совершенное число. Теперь ему придали физическое содержание; это случилось, когда пифагорейский числовой символизм преобразился в учение о космических элементах. Во-вторых, каждый из этих элементов следовало объяснить так, чтобы их качества, скажем так, выявляли очевидную связь между изначальными элементами и соотнесенными с ними частями человеческого тела, которые не могли по своей эмпирической актуальности восприниматься как чистые земля, вода и так далее. В-третьих, следовало обнаружить в человеческом теле конкретные субстанции, соотносимые с этими элементами и качествами, ведь только так соображения натурфилософов могли совпасть с эмпирическими свидетельствами медицины и физиологии.
Таким образом, от пифагорейцев наш путь направился к Эмпедоклу, чье учение удовлетворило первому из условий. Он попытался соединить размышления древних натурфилософов, таких как Фалес и Анаксимен; их размышления шли только с позиций материи и потому прослеживали путь всего существования к первоэлементу, что прямо противоположно тетрадическому учению пифагорейцев, основанному на идее о чистом числе. В этой попытке он развил представление о Четырех Элементах, объединившее «четыре корня Всего» с четырьмя отдельными космическими сущностями — солнцем, землей, небом и морем. Эти элементы (Эмпедокл называл их ριξώματα, но со времен Демокрита вошло в обиход στοιχεία) обладали равной ценностью и силой, но каждый имел свое предназначение и свою собственную природу. При смене сезонов каждый по очереди становился главным, и именно их сочетание (κρᾶσις), каждый раз иное, приводило к появлению всех отдельных вещей, а также отвечало за характер человека. Совершенное сочетание, во-первых, состояло из одинаковых пропорций элементов; во-вторых, отдельные элементальные частицы — мы бы сказали, атомы — в нем были представлены в достаточном количестве и в надлежащем качестве, то есть не слишком плотные и не слишком тонкие. Это совершенное сочетание наделяло человека обширнейшим пониманием и живейшим умом. Если все элементы не уравновешивали друг друга, то человек оказывался глупцом. Если количество соразмерных атомов оказывалось слишком малым или слишком большим, то человек становился мрачным и апатичным, или яростным и воодушевленным, но все же не способным на размеренное усилие. Если это сочетание являло свое совершенство только в одной части тела, то появлялись индивиды с ярко выраженным талантом — ораторы, к примеру, при «красисе» языка, или художники, если их руки были особенно умелыми.
Отсюда мы можем увидеть, что Эмпедокл надежно — даже слишком надежно — закрепил единство макрокосма и микрокосма (человек и вселенная возникли из одинаковых первичных элементов), кроме того, он уже попытался указать на систематическую соотнесенность между физическими и психическими факторами — другими словами, он выдвинул психосоматическую теорию характера. Однако, очевидно, что эта попытка была слишком обобщенной и слишком умозрительной для того, чтобы удовлетворить требованиям исключительно антропологической теории, и еще в меньшей степени медицинской. Так как он действительно полагал, что люди, а также вся физическая вселенная состоит только из земли, воздуха, огня и воды, Эмпедокл ввел единое основание для макрокосма и микрокосма: однако же, он проигнорировал то, что присуще самому микрокосму как таковому. Он свел человека до общих, космических элементов, не уделив внимания человеческим особенностям; он дал нам, скажем так, изначальную материю, но не сами материалы человеческого строения.
Более антропологически настроенные умы не могли удовлетвориться подобным, потому они начали искать особые субстанции (и свойства) в человеке, которые могли каким-нибудь образом соотноситься с первичными элементами, составляющими весь мир, при этом не будучи полностью тождественными с ним.
Непосредственные приемники Эмпедокла уже почувствовали потребность преобразовать его антропологические концепции в более гибкие понятия, отчасти лишив элементы в составе человека чисто материальной природы и придав им более динамический характер. Филистион, глава сицилийской школы врачевания, основанной Эмпедоклом, правда, все еще описывал человека как сочетание четырех элементов земли, воздуха, огня и воды, равно как поступал и его учитель; однако он добавил представление о том, что каждый из этих элементов обладает особым качеством (δύναμις) — «к огню принадлежит жар, к воздуху холод, к воде влага, к земле сухость». Таким образом, он выполнил второе из наших условий.
Теория элементов Эмпедокла соединилась с теорией качеств Алкмеона, в результате чего элементы утратили свою бескомпромиссную материальную природу, тогда как число качеств, неопределенное у Алкмеона, теперь сократилось до тетрады. Потому достаточно логично, что при ответе на вопрос «Когда красис элементов оказывается правильным и подобающим?», сам Филистион просто отвечал так: «Болезнь возникает от преобладания или изъяна в каком-либо из качеств». Рассматривая первичные частицы элементов, эмпедокловская теория характеров (мы не знаем ничего определенного о его медицинской теории) ввела понятия «слишком плотные» и «слишком тонкие», наряду с «слишком много» и «слишком мало», тогда как новый метод, используя только идеи о чрезмерности и недостатке, растянул их на обширное количество различений. Ведь качества могли формировать не только двойные сочетания (теплое и влажное, теплое и сухое, холодное и влажно, и холодное и сухое): они также, что более важно в нашем случае, смогли освободиться от первичных элементов Эмпедокла и стать предикатами любых других субстанций.
Обе теории достигли своей полной зрелости задолго до 400 года, когда появился гуморализм. Он смог возникнуть в это время именно по той причине, что обозначенные нами идеи об элементах и качествах теперь — не без труда — применили к гуморам (χυμοί), эмпирически явленным в человеческом теле. Эти гуморы уже были давно известны в медицинской традиции, главным образом как причины болезней и, когда их видели (при рвоте и тому подобном), как симптомы болезни. Питание привносило в тело субстанции, которые через пищеварение частично использовались (то есть, превращались в кости, плоть и кровь), но частично не усваивались (ἄπεπτα); из-за последнего возникали «избыточные гуморы» (περισώματα). Это представление развивалось очень схоже с идеей о первичных космических элементах. Эврифон из Кида говорил о бесчисленном количестве таких гуморов, что поднимались к голове и вызывали болезни; Тимофей из Метапонта верил, что их вызывает некая кислотная соленая жидкость; Геродик Книдский различал две таких жидкости, одну кислую и одну горькую. Именно эти два гумора впоследствии получат названия флегмы (φλέγμα) и желчи (χολή) — флегмы, потому что она вызывала воспаление, хотя многие авторы приписывали ей качества холода и влажности. Такое соответствие предполагается в весьма знаменитой трактате «О природе человека» (Περὶ φύσιος ἀνθρώπου), который древние, как мы знаем из Галена, приписывали Гиппократу или его зятю Полибу, но, в любом случае, написанный до 400 года до н. э. Уникальная ценность этого документа для потомков состоит в том, что он пытается соединить в единую систему суть гуморальной патологии с общими космологическими рассуждениями, в частности, с Эмпедоклом.
Руководствуясь таким желанием, автор поначалу отрицает мнение тех, кто полагает, что человеческое тело сформировано и поддерживается только одним элементом. Более того, насколько нам известно, он был первым автором, который выдвинул теорию четырех гуморов. Тогда — хотя впоследствии эта теория стала практически каноном — ее можно было вывести, только опираясь на два довольно спорных предположения. Следовало включить в эту систему кровь, хотя она не была, по сути, избыточным гумором; кроме того, возникла необходимость обнаружить в желчи, считавшейся до того единой жидкостью или же бесчисленным количеством ее подвидов, два независимых «гумора», а именно желтую желчь (χολή νξαθή) и черную желчь (μέλαινα χολή = μεκαγχολία). Эти четыре гумора всегда присутствуют в теле человека и определяют его природу; но в зависимости от времени года они попеременно возрастают в нем — к примеру, черная желчь растет осенью, тогда как зима для нее неблагоприятна, а весна и вовсе враждебна, потому осенние боли проходят весной. Получалось, что четыре гумора вызывают как болезни, так и здоровье, ведь их правильное сочетание способствовало здоровью, а избыток или изъян к болезни.
Следовательно, мы теперь можем проследить происхождение всех идей. Представление о гуморах как таковых пришло из эмпирической медицины. Представление о тетраде, определение здоровья как равновесия различных частей, а о болезни как нарушении этого равновесия — это пифагорейский вклад (который развил Эмпедокл). Представление о том, что при смене сезонов каждая из четырех субстанций получает преимущество, по всей видимости, будет чисто эмпедокловым. Однако само соединение этих представлений в одну систему, что привело к появлению учения гуморализма, так повлиявшего на будущее, безусловно, заслуженно принадлежит тому искусному писателю, который сочинил первую часть трактата «О природе человека». Эта система включила в себя не только пифагорейскую и эмпедокловскую тетраду, но также учение о качествах, которое сохранил для нас Филистион — поначалу в группах из двух, сформировав связь между гуморами и временами года, затем, также поодиночке, соединив гуморы с первичными элементами Эмпедокла. Из этого автор трактата вывел следующую схему, которая сохраняла свою силу более двух тысяч лет:
| гумор | время года | качества |
| кровь желтая желчь черная желчь флегма | весна лето осень зима | теплый и влажный теплый и сухой холодный и сухой холодный и влажный |
Вероятно, уже во времена пифагорейцев четыре сезона связывали с четырьмя возрастами человека, считая их либо детством, юностью, зрелостью и старостью; либо, как вариант, юностью до двадцати, пиком до сорока, упадком примерно до шестидесяти, а далее старостью. Следовательно, без всяких дополнений уже могла существовать связь между Четырьмя Гуморами (позже Четырьмя Темпераментами) и Четырьмя Возрастами — такая связь продержалась всё это время и обладала фундаментальным значением для будущего развития рассуждений и образности.
На протяжении всего Средневековья и Возрождения этот цикл оставался практически неизменным, за исключением некоторых различий в отправной точке: он мог начинаться с «флегматичного» детства, проходя через «сангвиническую» юность и «холерический» расцвет к «меланхоличной» старости (в определенных обстоятельствах преображавшуюся во «второе детство»); или же он мог начинаться с «сангвинической» молодости, проходя через «холерический» период между двадцатью и сорока годами, и «меланхоличным» периодом между сорока и шестьюдесятью, заканчиваясь «флегматичной» старостью.
Однако, это сочетания чисто медицинского учения о гуморах с системой натуральной философии привело к любопытной сложности, о которой ранние авторы не задумывались, но более поздние испытали множество трудностей, так до конца и не разрешенных. С одной стороны, за исключением крови, гуморы оказывались довольно бесполезными субстанциями, если не сказать вредными. Они представляли собой выделения, “humores vitiosi”, вызывающие болезни, которые обнаруживались во рвоте и других симптомах; от них произошли такие прилагательные как «флегматичный» (φλεγματικός), «холеричный» (χολερικός) и особенно «меланхоличный» (μελαγχολικός), изначально просто указывавшие на болезнь; человек мог говорить о подлинном здоровье, когда все гуморы наличествовали в правильном сочетании, то есть, нейтрализовали пагубное влияние друг друга.
С другой стороны, эти самые субстанции, хотя бы в качестве факторов риска, сочетались с вселенскими (и нейтральными для здоровья) качествами холода, влажности, тепла и сухости. Каждый фактор получал преимущество раз в год, необязательно вызывая острые заболевания; и так как полностью здоровый человек, как считалось, никогда не болеет (а значит, он будет подобен другому здоровому человеку как две капли воды, ведь правильное сочетание гуморов только одно), то врач, прежде всех других, должен был прийти к выводу, что этот совершенно здоровый человек представляет собой идеал, едва ли возможный в реальности.
Таким образом, в подобной традиции то, что ранее считалось симптомами болезни, постепенно стали называть, поначалу бессознательно, типами склонности. Совершенное здоровье оставалось только идеалом, к которому можно было приближаться, но никогда нельзя было достигнуть. Человек, в чьем теле гуморы находились в идеальном сочетании, по этой логике обладал «наилучшим здоровьем» (μάλιστα ὑγιαίνει), что логично, а тот, у кого какой-либо из гуморов преобладал, тем не менее, также имел хорошее здоровье, хотя и не самого высшего порядка. Следовательно, тот или иной гумор определяли конституцию человека, и такой индивид, хотя и имел предрасположенность к конкретной болезни, обычно казался вполне здоровым. Слова «флегматичный» и тому подобное стали использоваться, указывая на довольно своеобразный, но (в рамках этой необычности) не обязательно пугающий аспект человеческой природы; как только учение о четырех гуморах систематизировали обозначенным выше образом, оно неизбежно начало изменяться в учение о четырех темпераментах.
Как в одном месте сказал «Гиппократ», «слишком сухое лето или осень подходят флегматикам, но наносят величайший вред холерикам, коим грозит полное иссушение, ибо их глаза высыхают, их лихорадит, а некоторые из них впадают в болезнь меланхолии» — что показывает, что и сами «гиппократики» воспринимали людей через конституции, определявшиеся постоянным изобилием флегмы или желтой желчи, и считали их, как правило, не столько больными, сколько просто предрасположенными к некоторым заболеваниям, а в определенных обстоятельствах даже более стойкими к болезням, чем люди с другими превалирующими гуморами. С этих самых пор выражения «холеричный», «флегматичный» и «меланхоличный» приобрели одновременно два, но фундаментально отличных друг от друга значения. Они могли указывать либо на патологические состояния, либо на телесную склонность. Однако, эти два понятия были близко связаны, так как некий гумор при определённых обстоятельствах мог послужить для развитие простой предрасположенности в настоящую болезнь. Как говорит Исидор, «здоровыми эти гуморы управляют, а больные страдают от них».
Система, развившаяся из гуморализма, породила и другую трудность, так как два из четырех гуморов, кровь и черная желчь, очевидно, получили исключительное положение, возникшее из-за исторического развития этой системы; и эта разница чувствуется в самих терминах.
Что касается крови, то с самого начала она пришла (скажем так) через черный ход, так как не являлась избыточным гумором, но самой благородной и необходимой частью человеческого тела. Хотя многие признавали, что кровь тоже вызывает болезни (в основном острые, подобно желтой желчи, тогда как холодные гуморы становились причиной хронических заболеваний), и хотя в Корпусе Гиппократа избыток крови перечисляют вместе с флегматической, холерической и меланхоличной болезнями, все же присущее главенство крови обычно воспринимали как довольно здоровое par excellence, а не пагубное состояние, а значит, наилучшее, потому во врачебных трактатах часто обычное выражение “complexio sanguinea” [«кровяное строение»] просто заменяли понятием “complexio temperata” [«умеренное строение»].
Греческая физиология, где гуморализм главным образом означал гуморальную патологию, очевидно, столкнулась с нехваткой прилагательного для определения телосложения, определяемого кровью, вроде холерического для желтой желчи, или флегматического для флегмы. Примечательно, что в позднем учении о четырех темпераментах (где, как и в современном употреблении, эти понятия применялись для обозначения телосложения и характера здорового человека) «сангвинический» темперамент, и только он, получил латинское имя.
Обратное произошло в случае с «гумором меланхолическим». Кровь так плохо сочеталась с рядом гуморов (воспринимаемых как мусор), что врачи с трудом могли найти патологический диагноз для состояния, вызванного избытком крови; по этой причине сангвинический темперамент отличался от остальных примерно настолько же, насколько красивый «нормальный профиль» выделяется среди уродливых, но запоминающихся «характерных профилей» в физиогномических рисунках Дюрера. Черная желчь, напротив, издавна считалась вредоносной дегенерацией желтой желчи, или, в иных случаях, крови. Она представляла собой настолько хорошо известную и характерную картину болезненности (вероятно, еще до времен Гиппократа), что болезнь как таковая стала обозначаться этим названием. Вместо составных выражений холерическая (χολερικαὶ) или флегматическая болезнь (φλεγματικαὶ νόσοι), холерическое (χολερικὰ) или флегматическое страдание (φλεγματικὰ παθήματα), возникли простые: меланхолия (μελαγχολία) и меланхолии (μελαγχολίαι). Потому поздние представления о меланхолическом темпераменте были в значительно большей степени окрашены идеей о болезни меланхолии, чем в случае с тремя другими характерами. Также существенно, что меланхолия как заболевание быстро стала темой многочисленных монографий.
Таким образом, оказывается вполне логичным, что меланхолия вызывала особого рода затруднение, скажем так, для дальнейшего развития гуморализма. Ибо чем более значимые и ужасные проявления приписывались какому-либо из гуморов, тем больше силы получал создаваемый ею тип характера: только в результате очевидного парадокса эта самая меланхолия, отмеченная наибольшей патологией среди остальных красисов, ранее всех и наиболее четко обрела строгое разграничение между непосредственным заболеванием и простой предрасположенностью, а также между патологическим состоянием и особенностями характера, то есть, между болезнью и темпераментом; для других же гуморов подобное уточнение концепции произошло значительно позже.
Однако же, существуют и другие аспекты. В отличие от остальных, именно болезнь под названием «меланхолия» преимущественно вызывала симптоматические изменения в психике: от страха, мизантропии и депрессии, до безумия в его самых жутких формах. Позже меланхолия в равной степени получила и статус телесного заболевания с психическими отклонениями, или “permixtio rationis” [«спутанного сознания»] физического происхождения; такой любопытный поворот наверняка упростил процесс разграничения меланхолического темперамента и меланхолической болезни. Двойственность психологических симптомов размыла границу между болезнью и нормальностью, и привела к признанию склонности, хотя и меланхоличной, но все же необязательно присущей только постоянно больному человеку. Эта особенность по необходимости привела к переходу всей концепции меланхолии в область психологии и физиогномики, положив таким образом начало трансформации учения о четырех гуморах в теорию характеров и психических типов. По сути, мы можем наблюдать, что даже авторы медицинских текстов начали воспринимать меланхолика в исключительно физиогномических и психологических терминах: шепелявость, облысение, заикание и гирсутизм возникают от острых меланхолических заболеваний [Гиппократ], эмоциональные нарушения указывают на «психическую меланхолию» и, наконец, — диагноз, который постоянно встречается — эти симптомы объединяются в одной фразе: «постоянная тревожность и депрессия являются признаками меланхолии».